December 4th, 2008

Дневник одного мальчика, 6

7/VII-74 год. Вос­кре­се­нье.

Я знал, что не мен­ше че­ты­рех дней на­до дер­жать щен­ка так, что­бы его ни кто не ви­дел. Но се­го­дня сно­во при­шла те­тя Не­ля и те­тя Ню­ся с Ма­рин­кой. Прав­да, се­го­дня Ма­рин­ка по­сле не­сколь­ких мо­их взгля­дов и пе­ре­ста­ла его гла­дить, но иг­рать с ним не пе­ре­ста­ла. Да, я за­был, вче­ра ма­ма ухо­ди­ла к те­те Рае она при­нес­ла мне ра­до­ст­ную весть. (Для ме­ня во вся­ком слу­чае.) Она ска­за­ла, что в сле­ду­ю­щюю суб­бо­ту в шесть ча­сов ут­ра я по­еду с те­тей Ра­ей и дя­дей Во­вой на Чер­ное мо­ре в по­се­лок «Джуг­ба.» И хо­тя она до­ба­вил, что мы там бу­дем все­го суб­бо­ту и вос­кре­се­нье я был все рав­но очень рад. «Но это еще не все» — ска­за­ла ма­ма: — «За­в­т­ра (то есть се­го­дня 7/VII-74 г.) ты ес­ли хо­чешь пой­дешь с дя­дей Во­вой, те­тей Ра­ей и со мной пой­дешь на пляж.» Я охот­но со­гла­сил­ся.

Но вер­нем­ся к со­бы­ти­я­ми се­го­дняш­не­го дня.

Ут­ром, как ма­ма и обе­ща­ла мы со­бра­лись и по­еха­ли к те­те Рае, что­бы с ней и ее му­жем пой­ти на пляж. У них со­би­ра­лись не­дол­го. В две­над­цать ча­сов дня мы уже са­ди­лись на трол­лей­бус.

На пля­же во­да бы­ла гряз­ная, хо­тя пляж чи­с­ти­ли не так дав­но.

Се­го­дня я пер­вый раз в мо­ей жиз­ни пе­ре­плыл пляж.

Ког­да я вы­лез на дру­гой бе­рег ме­ня тош­ни­ло от ус­та­ло­с­ти. Но за­то я без по­мо­щи дя­ди Во­вы пе­ре­плыл пляж, хо­тя он плыл со мной ря­дом я не ра­зу за не­го не дер­жал­ся.

Все ос­таль­ное про­ве­ден­ное мной вре­мя бы­ло пи­са­но мной вы­ше. Я ук­ла­ды­вал свой че­мо­дан, хо­тя до по­езд­ки в Джуг­бу бы­ла еще це­лая не­де­ля.

8/VII-74 г. По­не­дель­ник

Се­го­дня пер­вый день в ко­то­ром поч­ти не­чи­го не про­изо­ш­ло, по­сле то­го, как я взял Ов­чар­ку.

9/VII-74 г.

Се­го­дня в круж­ке у ме­ня на­ча­ли по­лу­чать­ся прыж­ки. И у ме­ня воз­ник­ла на­деж­да, что я зам на 1-й юно­ше­с­кий раз­ряд.

10/VII-74 г. Сре­да

О се­го­дняш­нем дне мож­но на­пи­сать то­же, что и о вче­раш­нем.

11/VII-1974 г.

Се­го­дня ма­ма мне со­об­щи­ла, что се­го­дня уже кот и со­ба­ка ели из од­ной ми­с­ки. И еще се­го­дня мы пе­ре­ме­но­ва­ли, то­есть на­зва­ли щен­ка его пер­вой клич­кой «Тюль­пан.»

12/VII-74 г. Пят­ни­ца.

День се­го­дня на­чал­ся для ме­ня пло­хо. Про­снув­шись в 8 ча­сов ута и уви­дел, что к нам при­шла те­тя Рая с ко­то­рой я дол­жен был по­ехать в Джуг­бу и ска­за­ла, что я не по­еду в эту суб­бо­ту и вос­кре­се­нье, а в сле­ду­ю­щую. Я был очень огор­чон. Но все-та­ки я знал, что по­еду в Джуг­бу и по­это­му не стал силь­но рас­ст­ра­и­вать­ся и по­шел в кру­жок. По­сле круж­ка мы с Ва­си­ль­е­вым хо­ди­ли по го­ро­ду. Он ку­пил су­хой спилт — су­хое го­рю­чее, ре­мень, би­нокль, фо­на­рик. Я то­же ку­пил фо­на­рик и су­хой спирт.

Ос­таль­ное вре­мя я гу­лял, чи­тал кни­гу Валь­те­ра Скот­та «Квен­тин До­рвард,» стро­ил ша­лаш, иг­рал с Тюль­па­ном.

13/VII-1974 г.

Се­го­дня осо­бых про­ис­ше­ст­вий не бы­ло, как и все­гда бы­ва­ет в та­ких хму­рые, не­по­го­жие, па­с­мур­ные — дожд­ли­вые дни.

Се­го­дня ве­че­ром про­изо­ш­ла ссо­ра меж­ду мной и еще од­ним маль­чиш­кой. И я вспом­нил свою за­вет­ную меч­ту — по­ехать учить­ся в на­хи­мов­ское или су­во­ров­ское во­ен­ное учи­ли­ще.

14/VII-1974 г.

Ес­ли бы я опи­сы­вал со­бы­тия этой не­де­ли я бы на­пи­сал так «Не­де­ля бы­ла го­ря-го­ря­чей.» Но се­го­дня день был па­с­мур­ны.

15/VII-1974 г.

На се­го­дня у нас был на­зна­чен день со­рев­но­ва­ний по зда­че раз­ря­дов. Я дол­жен был вы­сту­пать с про­грам­мой пер­во­го юно­ше­с­ко­го. Со­рев­но­ва­ния долж­ны бы­ли про­хо­дить ут­ром.

Ког­да я при­шел на тре­ни­ров­ки Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на объ­я­ви­ла, что они бу­дут про­хо­дить ве­че­ром. Сей­час мы долж­ны бы­ли про­сто тре­ни­ро­вать­ся. У ме­ня как на­роч­но не по­лу­ча­лось. Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на да­же не го­во­ри­ла ошиб­ки в мо­их прыж­ках.

До­мой я ушел с увя­да­ю­щей на­деж­дой о том, что я вы­пол­ню пер­вый юно­ше­с­кий раз­ряд.

Но на ве­чер­ние тре­ни­ров­ки я при­шел все-та­ки бо­д­рым.

По­сле не­боль­шой раз­мин­ки на­ча­лись со­рев­но­ва­ния.

В про­грам­ме на раз­ряд, на ко­то­рый я зда­вал бы­ло три прыж­ка. От­пры­гал их я поч­ти все бы­с­т­рее всех. На­брал за каж­дый пры­жок в сред­нем по пять, по пять с по­ло­ви­ной бал­ла.

Ког­да со­рев­но­ва­ния кон­чи­лись су­дьи ска­за­ли, что ре­зуль­та­ты объ­я­вят за­в­т­ра.

Огор­чен­ный и ус­та­лы я по­шел до­мой.

16/VII-1974 го­да Втор­ник.

Се­го­дня я про­снул­ся в на­пря­жон­ном, на­тя­ну­том со­сто­я­нии. Я бо­ял­ся, что не здал на раз­ряд. Бо­ял­ся я, по­то­му что ес­ли я не здал то все, ма­ма не­раз­ре­шит мне боль­ше хо­дить в сек­цию.

Итак, я про­снул­ся, по­ел, одел­ся, за мной за­шел Игорь Ва­си­ль­ев и мы по­ш­ли на тре­ни­ров­ки.

По до­ро­ге мы поч­ти не раз­го­ва­ри­ва­ли о том, зда­ли мы на раз­ряд или нет.

На ста­ди­он мы при­шли без де­ся­ти ми­нут де­сять (я знаю и пи­шу вре­мя, по­то­му что у Иго­ря бы­ли ча­сы, ко­то­рые по­да­рил ему отец)

Ров­но че­рез де­сять ми­нут при­шла Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на и ска­за­ла, что сей­час объ­я­вят ре­зуль­та­ты. Ме­ня аж в жар бро­си­ли, и я по­бе­жал пить. При­шел я уже тог­да, ког­да объ­я­ви­ли ре­зуль­та­ты прыж­ков че­ло­ве­ка, ко­то­рый пры­гал впе­ре­ди ме­ня. По­том на­ча­ли объ­яв­лять мои ре­зуль­та­ты. И вдруг о, ра­дость я на­брал семь­де­сят пять, (и сколь­ко то со­тых бал­ла) а на­до бы­ло, что­бы здать на 1-й юно­ше­с­кий раз­ря семь­де­сят два бал­ла. У ме­ня слов­но го­ра с плеч сва­ли­лась. Я чуть не пры­гал от этой РА­ДО­С­ТИ! Ура! Ура!

Ос­таль­ные со­бы­тия это­го дня стер­лись в па­мя­ти пе­ред этим зна­ме­на­тель­ным для ме­ня со­бы­ти­ем. Я по­мну толь­ко, что зво­нил ма­ме на ра­бо­ту и на ее во­прос здал ли я на раз­ряд от­ве­тил ко­рот­ко — «ЗДАЛ»

17/VII-1974 г. Сре­да

Се­го­днеш­ний день не чем не от­ли­ча­ет­ся от мо­их обыч­ных буд­ний до со­рев­но­ва­ний.

18/VII-1974 го­да Чет­верг

Се­го­дня в на­шем прыж­ко­вом быс­сей­не ме­ня­ли во­ду и мы ут­ром иг­ра­ли в пи­о­нер­бол, а ве­че­ром ку­па­лись в пла­ва­тель­ном бас­сей­не.

19/VII-1974 г. Пят­ни­ца.

Ут­ром я по­нес Тюль­па­на в ве­те­ри­нар­ную по­ли­кли­ни­ку, что­бы оп­ре­де­лить его по­ро­ду. Он по­ка­зал­ся ов­чар­кой, но не чи­с­той. По­том я до­чи­тал кни­ги, схо­дил в биб­ли­о­те­ку и по­шел к дя­де Во­ве и те­те Рае, что­бы за­в­т­ра по­ехать в Джуг­бу

20/VII-1974 го­да

Се­го­дня я встал в пять ча­сов ут­ра.

В шесть ча­сов мы уже на ав­то­бы­се еха­ли в чер­но­мор­ский по­се­лок «Джуб­га.» (имен­но «Джуб­га, а не «Джуг­ба». Раньш пи­сав «Джуг­ба» я оши­бал­ся.)

Ког­да мы вы­еха­ли из Ар­ма­ви­ра во­круг нас бы­ли под­сол­ну­хо­вые, пше­нич­ные, ку­ку­руз­ные, ви­но­град­ни­ки… и дру­гие по­ля.

До Крас­но­да­ра мы ос­та­но­вок не де­ла­ли (не счи­тая од­ной пя­ти­ми­нут­ной ос­та­нов­ки, при­мер­но по­се­ре­ди­не меж­ду Ар­мо­ви­ром и Крас­но­да­ром.) Пер­вую боль­шую ос­та­нов­ку мы зде­ла­ли в цен­т­ре на­ше­го края. Мы ос­та­но­ви­лись у не­боль­шо­го про­до­воль­ст­вен­но­го ма­га­зи­на. В нем я ку­пил два шо­ко­лад­ных бо­чен­ка се­бе и один — Жо­ри­ку. (Вто­рой бо­че­нок Жо­ри­ку ку­пи­ла те­те Рая.)

Вско­ре на­ча­ло­си не­боль­шоё но и не так уж ма­лень­кое Крас­но­дар­ское мо­ре. Все жад­но смо­т­рё­ли на мо­ре. Я ви­дел это мо­ре впер­вые.

Про­ехав мо­ре мы ви­де­ли сно­во во­круг се­бя по­ля, по­ля, по­ля и по­ля.

По­сле по­лей по­ш­ли го­ры, — пер­вый при­знак мо­ря.

Мо­ре — сло­во ма­лень­кое — все­го че­ты­ре бук­вы. Но ког­да про­из­но­сишь это сло­во, те­бе перд­с­тов­ля­ет­ся ог­ром­ное, без кон­ца и края мо­ре. Ког­да од­ну ма­лень­кую де­воч­ку по­про­си­ли опи­сать мо­ре, она опи­са­ла его все­го од­ним пред­ло­же­ни­ем «Мо­ре бы­ло боль­шое.»

Это пред­ло­же­ние я вы­пи­сал из кни­ги Мар­ша­ка «Ка­ру­сель.» Ну, раз наш раз­го­вор по­шел о кни­гах мне сле­ду­ет на­пи­сать, что я взял с со­бой кни­гу «Ге­рои Эл­ла­ды.» Еще до по­езд­ки в Джуб­гу я про­чи­тал поч­ти по­ло­ви­ну и те­перь бо­ял­ся, что мне ее не хва­ти и ста­рал­ся по­мень­ше чи­тать.

Те­перь мне на­до вер­нут­ся на­зад.

Я кон­чил опи­сы­вать по­езд­ку тем, что на­ча­лись го­ры.

По­сле оче­ред­ной го­ры я ду­мал, что за ней по­ка­жет­ся мо­ре. Но за го­рой бы­ла еще го­ра, еще и еще. Я не­ус­тан­но смо­т­рел на го­ры, — хо­тел пер­вым уви­деть мо­ре.

Моя пыл­кость умень­ши­лась, толь­ко по­сле то­го как я вспом­нил, что мо­ре близ­ко — это го­лая ска­ла Ее до сих пор не­бы­ло вид­но

Те­перь я уже не смо­т­рел впе­ред, а смо­т­рел по сто­ро­нам. Вско­ре по­ка­за­лась и ска­ла, а за ней опять ска­ла…

Но вот по­ка­за­лось и мо­ре. Но его пер­вый уви­дел не я.

Про­ехав ки­ло­ме­т­ра два бе­ре­ре­гом мо­ря мы ос­та­но­ви­лись

Шо­фе­ра да­ли нам па­лат­ку и мы ее рас­ки­ну­ли «у са­мо­го си­не­го мо­ря»

По­том я ку­пал­ся и ны­рял за ра­куш­ка­ми.

21/VII-74 г. Вос­кре­се­нье.

Ут­ром я сно­во ку­пал­ся и ны­рял.

В два ча­са дня мы по­еха­ли на­зад, в Ар­ма­вир. Эту по­езд­ку я опи­сы­вать не бу­ду, по­то­му, что я уже не смо­т­рел по сто­ро­нам, а чи­тал и дре­мал

22/VII-74 г. По­не­дель­ник

Ну, что ж. Вот и кон­ча­ет­ся мой пер­вый в жиз­ни днев­ник. Да, кста­ти, ес­ли вы сей­час по­смо­т­ри­те пер­вую стра­ни­цу мо­е­го днев­ни­ка, то вспом­ни­те, что я на­чал ве­с­ти днев­ник, как ре­бя­та из кни­ги «Ве­се­лые по­ве­с­ти.» Один маль­чик, преж­де чем на­чать днев­ник из­му­ле­вал пер­вую стра­ни­цу. Я это­го, как ви­ди­те не де­лал. Я хо­тел из­му­ли­вать по­след­нюю стра­ни­цу. А по­том ес­ли мне не на­до­ест пи­сать то бу­ду про­дол­жать ве­с­ти днев­ник в дру­гой те­т­ра­ди. Мне ка­жет­ся не на­до­ело пи­сать. Про­дол­же­ние сле­ду­ет. Ну, а те­перь мое лю­би­мое за­ня­тие — му­ле­вать.

 


Дневник одного мальчика, 5

22/VI-1974 го­да. Суб­бо­та

Я на­чал опи­сы­вать се­го­днеш­ний се­го­дня од­ной из ру­чек на­бо­ра, куп­лен­но­го мною вче­ра. Сей­час я нач­ну пи­сать си­ней руч­кой, а за­тем зе­ле­ной.

Сей­час я си­жу и ду­маю: что же пи­сать мне о се­го­дняш­нем дне? Что? Весь день как-то стер­ся у ме­ня в па­мя­ти.

Мель­ка­ют от­дель­ные мо­мен­ты. Но я по­ста­ра­юсь все вспом­нить и по по­ряд­ку на­пи­сать все.

Ут­ром я встал и одев­шись вы­шел на ули­цу умы­вать­ся.

Ког­да я умыл­ся ба­буш­ка мне пред­ло­жи­ла ра­зо­брать дро­ва что­бы до­стать ле­ст­ни­цу. При­мер­но до 11 с по­ло­ло­ви­ной ча­сов мы раз­би­ра­ли дро­ва. По­том с ма­мой уби­ра­ли во дво­ре. Я ка­тал­ся на ве­ло­си­пе­де. Смо­т­рел те­ле­ви­зор. Чи­тал кни­гу. Ве­че­ром, ког­да я пи­сал свой днев­ник ма­ма мне ска­за­ла, что­бы я на­пи­сал пись­мо от­цу. Она мне го­во­ри­ла «Ведь ты же пи­шешь каж­дый день свой днев­ник, по­че­му же те­бе не на­пи­сать пись­мо.» Я от­ка­зы­вал­ся. Ког­да же я на­пи­сал к но­во­му го­ду ему пись­мо он мне не от­ве­тил. По­че­му все-та­ки я дол­жен пи­сать пись­мо дваж­ды? Впро­чем мо­жет быть я и не прав? Но все ре­шит бу­ду­щее. А сей­час я хо­чу спать.

23/VI-1974 го­да. Вос­кре­се­нье

Се­го­дня я встал без чет­вер­ти во­семь. Бы­с­т­ро одев­шись я взял свою мо­нет­ни­цу и по­шел в ки­но. Я сна­ча­ла по­шел в «Ком­со­мо­лец» по­смо­т­реть ка­кой там идет фильм. На­зва­ние филь­ма не удов­ле­то­в­ри­ло ме­ня да и на­чи­нал­ся он толь­ко в де­вять ча­сов. Я не за­хо­тел ид­ти в этот «Ком­со­мо­лец», а по­шел на ос­та­нов­ку ав­то­бу­са, что­бы по­ехать в го­род, в дру­гой ки­но­те­атр. Не­дой­дя до ос­то­нов­ки я уви­дел, что к ней под­хо­дит ав­то­бус и по­бе­жал до­го­нять его.

…В «Пи­о­не­ре» шел мульт­фильм «Ме­те­ор на рин­ге.» Я сра­зу же ку­пил би­лет.

По­смо­т­рев мульт­фильм я по­шел в пель­мен­ную, но пель­ме­ней не бы­ло и я по­ехал до­мой.

…До­ма я от­дох­нул — по­чи­тал и сно­ва по­шел с ма­мой в го­род за по­куп­ка­ми. Ку­пив порт­фель — мне в пя­то­му клас­су, гвоз­ди, оде­ко­лон, те­т­ра­ди в ли­нию (то­же для пя­то­го клас­са) и по­ш­ли до­мой.

Прий­дя до­мой мы убе­ди­лись, что на де­сять ми­нут опоз­да­ли к филь­му «Дя­дя Ва­ня,» но по­смо­т­рев его я убе­дил­ся, что он для ме­ня не очень ин­те­рес­ный.

Все ос­таль­ное вре­мя я чи­тал кни­гу и ка­тал­ся на ве­ло­си­пе­де.

24/VI-1974 го­да. По­не­дель­ник.

Этот день я не за­бу­ду ни ког­да. Вот по­че­му.

…Я про­чи­тал от­рыв­ки из пи­сем от­ца ма­ме, ког­да я еще не ро­дил­ся. В них го­во­ри­лось пре­бли­зи­тель­но вот что:

…Я не хо­чу, что­бы у нас был ре­бе­нок. Я хо­чу, что­бы нас бы­ло толь­ко двое и что­бы мы бы­ли сча­ст­ли­вые…

Я не мо­гу стро­ить из себ сча­ст­ли­во­го па­па­шу…

Я — его сын с бо­лью в серд­це пи­шу эти стро­ки. Он пред­ла­гал в сво­их пись­мах, что­бы ма­ма при­еха­ла в Рос­тов, где он тог­да жил, а врач с ко­то­рым он до­го­во­рил­ся сде­лал так, что­бы я умер.

…У ме­ня дро­жит ру­ка… Не­уже­ли я — трус?..

Нет! Не трусь, Ко­с­тя!!!

Ког­да я про­чи­тал эти от­рыв­ки и мы лег­ли спать ма­ма ме­ня спро­си­ла:

«Ты пе­ре­жи­ва­ешь.» «Нет» — от­ве­тил я: «Я — жив, ты жи­ва, мы жи­вы. Че­го же пе­ре­жи­вать?»

…Мы за­сну­ли…

25/VI-1974 го­да. Втор­ник

Се­го­дня про­ис­ше­ст­вий не бы­ло.

Ут­ром, как все­гда хо­дил на тре­ни­ров­ки. По­том гу­лял. Чи­тал кни­гу. Хо­дил в ки­но.

Дав­но я хо­тел по­ри­со­вать. Не где-ни­будь, а имен­но здесь — в мо­ем днев­ни­ке. Я бу­ду ри­со­вать о том, чём я пи­шу. И по­это­му не удив­ляй­тесь, ког­да я не с то­го, ни с се­го нач­ну ри­со­вать.

26/VI-1974 г.

Ма­ма се­го­дня долж­на бы­ла лечь в боль­ни­цу, но она ля­жет за­в­т­ра.

27/VI-1974 г. Чет­верг

Ма­ма, ми­лая ма­ма, как те­бя, люб­лю!! К со­жа­ле­нию я по­нял это толь­ко се­го­дня ут­ром, ког­да я ее ше про­во­жать в боль­ни­цу. Но нач­ну с на­ча­ла.

Ког­да мы ут­ром со­би­ра­лись я так не хо­тел, что­бы она ухо­ди­ла в боль­ни­цу. Но в это же вре­мя го­во­рил «Со­би­рай­ся бы­с­т­рее.» Я сам не знаю по­че­му я это го­во­рил. На­вер­ное по­то­му, что я хо­тел, что­бы она по­ско­рее вер­ну­лась? У ме­ня, как и вче­ра, ког­да она мне рас­ска­зы­ва­ла где ли­жат день­ги «на вся­кий по­жар­ный слу­чай и т. д., под­сту­пал горь­кий ко­мок к гор­лу. Я чуть не пла­кал.

Труд­но пе­ре­дать на пись­мо то со­сто­я­ние, ког­да я ехал в ав­то­бу­се вме­с­те с ма­мой в боль­ни­цу. В боль­ни­це я дол­го не за­дер­жал­ся. Ма мне ска­за­ла, что­бы я шел до­мой.

Днем я сно­ва при­еха в боль­ни­цу к ма­ме. Ждал я ее до­б­рых двад­цать ми­нут. Ког­да я ее уви­дел, я ужас­нул­ся. Ли­цо у нее бы­ло силь­но блед­ное. Она мне ска­за­ла: «Мне уже сде­ла­ли са­моё бо­лю­чее ис­сле­до­ва­нье. Жду ре­зуль­та­тов. Ес­ли ре­зуль­тат бу­дет от­ри­ца­тель­ный, бу­дет опе­ра­ция.» И еще она мне ска­за­ла, что­бы ба­буш­ка при­нес­ла ей мы­ло с мыль­ни­цей, ду­хи «Пи­ко­вая да­ма» без ко­то­рых она не мо­жет и руч­ку с те­т­рад­кой что­бы пи­сать мне за­пи­с­ки ес­ли она са­ма не смо­жет прий­ти. Да, я за­был на­пи­сать, что при­нес ей кни­гу Мар­ка Тве­на «При­клю­че­ния То­ма Сой­е­ра,» «При­клю­че­ния Гел­бер­ри Фин­на.»

Я ска­зал ей: «По­ка» — и по­шел. В две­рях я ей хо­тел крик­нуть «Бу­вай,» что оз­на­ча­ет по ук­ра­ин­ский: «Будь здо­ро­вов,» но ее уже не бы­ло.

Ос­таль­ное вре­мя я гу­лял, чи­тал кни­гу, смо­т­рел ки­но.

Сей­час, ког­да я пи­шу свой днев­ник я слы­шу мо­лит­вы ба­буш­ки.

28/VI-1974 г. Пят­ни­ца

Се­го­дняш­ний день поч­ти ни­чем не от­ли­ча­ет­ся от дру­гих дней мо­ей жиз­ни.

Я гу­лял, хо­дил в кру­жок. По­сле круж­ка в ки­но. (оно на­зы­ва­лось «Зо­ло­то Мак­кенн­ны» про­из­вод­ст­во Со­еди­нен­ный Шта­тов Аме­ри­ки — очень ин­те­рес­ный фильм)

По­сле филь­ма я по­шел к ма­ме в боль­ни­цу.

Прий­дя до­мой я по­гу­лял, по­вы­же­мал­ся на тур­ни­ке, по­чи­тал и в 9 ча­сов трид­цать ми­нут стал смо­т­реть кон­церт.

Вот тут-та и слу­чи­лось ч. п. — че­рез­вы­чай­ное про­ис­ше­ст­вие.

Я по­га­сил свет и лег смо­т­реть те­ле­ви­зор. Вдруг я по­сте­пен­но, не­за­мет­но для се­бя ус­нул спо­кой­ным сном…

…Про­снул­ся я в по­ло­ви­не пя­то­го ут­ра 29/VI-1974 г. от ка­ко­го-то гу­де­ния. Я от­крыл гла­за и уви­дел те­ле­ви­зор ра­бо­та­ю­щим. Вско­чив с ди­ва­на я вы­дер­нул и не ме­нее «спо­кой­но» по­щу­пал ру­кой те­ле­ви­зор. К мо­е­му удив­ле­нию от был чуть-чуть теп­лый. Удив­лен­ны я по­брел к по­сте­ли.

…Пол ча­са я во­ро­чал­ся с бо­ку на бок вы­чис­ляя сколь­ко ча­сов про­ра­бо­тал те­ле­ви­зор (ока­за­лось це­лых во­семь ча­сов), ду­мая как я бу­ду от­чи­ты­вать­ся пе­ред ма­мой ес­ли те­ле­ви­зор пе­ре­го­рел. На­ко­нец, я при­шел к вы­во­ду не смо­т­реть се­го­дня (ес­ли он не пе­ри­го­рел) те­ле­ви­зор и ис­про­бо­вать ут­ром не пе­ри­го­рел ли он.

Ча­сов в пять я за­снул но уже не спо­кой­ным сном. Мне сни­лось, что я вклю­чаю те­ле­ви­зор и он по­ка­зы­ва­ет ка­ких-то мек­си­кан­цев, раз­бой­ни­ков. Ут­ром я не­сколь­ко раз про­сы­пал­ся, но сно­ва ста­рал­ся ус­нуть.

29/VI-1974 г.

Про­снул­ся я в 9 ча­сов ут­ра. Пер­вым мо­им же­ла­ни­ем бы­ло вклю­чить те­ле­ви­зо и по­смо­т­реть ра­бо­та­ет ли он. Но я по­бо­рол се­бя и по­шел под­тя­ги­вать­ся на тур­ни­ке и умы­вать­ся. Под­тя­нул­ся я са­мое мно­го (для ме­ня ко­неч­но) три­над­цать раз По­том я по­бе­жал и вклю­чил те­ле­ви­зор. Он ра­бо­тал. По­том я по­шел в ки­но. По­сле ки­но я гу­лял и хо­дил к ма­ме в боль­ни­цу.

Ве­че­ром, ког­да я сно­ва вклю­чил те­ле­ви­зор. Он не ра­бо­тал. Раз­до­са­до­ван­ный я утк­нул­ся в по­душ­ку и за­снул.

30/VI-1974 г.

Ут­ром я по­шел в ки­но в го­род, что­бы от­ту­да к ма­ме в боль­ни­цу. Что я и сде­лал. Она ме­ня по­про­си­ла, что­бы я при­нес ей кни­гу. огур­цы и ку­пил по­жа­луй­ста мо­ро­жен­ное в ста­кан­чи­ка. И при­нес ее все это се­го­дня в боль­ни­цу. Я ис­пол­нил ее прось­бу, но мо­ро­жен­ное не ку­пил, по­то­му что его ни­где не бы­ло. По­том я со­би­рал с маль­чи­ком виш­ни и здал их в при­ем­ный пункт. Мы по­лу­чу­ли на дво­их 2 руб­ля 5 ко­пе­ек.

1/VII-1974 г. По­не­дель­ник

Ут­ром не че­го осо­бен­но­го не про­изо­ш­ло. Днем мы со­би­ра­ли сно­во виш­ни и зда­ли их уже на 1 рубль 64 ко­пей­ки каж­до­му. (Те­перь нас бы­ло трое, не как вче­ра.)

По­том я хо­дил к мам в боль­ни­цу, гу­лял до де­ся­ти ча­сов ве­че­ра и чи­тал.

2/VII-1974 г.

Ут­ром ко мне за­шел Игорь Ва­си­ль­ев и мы по­ш­ли в кру­жок. Там мы не­мно­го ку­па­лись и ста­ли смо­т­реть со­рев­но­ва­ния на пер­вен­ст­во Рос­сии. Пры­га­ли жен­щи­ны с вы­шек. Ве­че­ром, в че­ты­ре ча­са долж­ны бы­ли пры­гать муж­чи­ны с трамп­ли­нов. По­сле ут­рен­них со­рев­но­ва­ний мы ре­ши­ли не ид­ти до­мой, а пой­ти в го­род, а от­ту­да сра­зу в кру­жок. В го­ро­де мы по­ш­ли в ки­но­те­атр «Пи­о­нер в ки­но «Ней­лон 100%. По­сле филь­ма мы схо­ди­ли в сто­ло­вую и я по­шел про­ве­дать ма­му. У нее бы­ло все по­преж­не­му. Она мне ска­за­ла «Мо­жет бу­дет опе­ра­ция.»

…По­смо­т­рев со­ре­ва­но­ва­ния я по­шел до­мой. До­ма я чи­тал кни­гу и гу­лял.

3/VII-1974 г. Сре­да

Се­го­дня ут­ром, как и вче­ра я хо­дил смо­т­реть со­рев­но­ва­ния и ку­пать­ся. Толь­ко се­го­дня пе­ре­рыв меж­ду ут­рен­ни­ми и ве­чер­ни­ми со­рев­но­ва­ни­я­ми был мень­ше — все­го один час, это вре­мя мы ку­па­лись. И еще раз­ли­ча­ют­ся се­го­дняш­ние и вче­раш­ние со­рев­но­ва­ния тем, что вче­ра они шли до вось­ми ча­сов, а се­го­дня до че­ты­рех с лиш­ним. По­сле со­рев­но­ва­ний я за­шел до­мой, опи­сал про­чи­тан­ную мною вче­ра кни­гу «Кра­тер Эр­шо­та» и по­бе­жал бы­с­т­рее к ма­ме в боль­ни­цу. Она по­вто­ри­ла вче­ра ска­зан­ные ею сло­ва: «Мо­жет бу­дет опе­ра­ция,» да­ла мне яб­лок и я по­шел в пель­мен­ную.

Прий­дя до­мой я по­шел гу­лять к Ва­си­ль­е­ву, в «боль­шие до­ма.»

По­гу­ляв и ухо­дя от не­го до­мой я по­ня­ла, что у ме­ня нет дру­га Ва­си­ль­е­ва Иго­ря. Он рас­ска­зал, что я еду свой днев­ник и по­ка­зал мой герб И сче­та­ет, что он ни­че­го та­ко­го не сде­лал.

Я с ним по­ссо­рил­ся.

До­ма я чи­тал кни­гу.

4/VII-74 г. Чет­верг.

Се­го­днеш­ний день от­ли­ча­ет­ся от дру­гих дней тем, что се­го­дня… вы­пи­са­лась из боль­ни­цы ма­ма. О, ка­кая у ме­ня бы­ла ра­дость! Я об­ни­мал ее и це­ло­вал! Она де­ла­ла то­же са­мое. По­том я с ней по­втор­но по­шел в ки­но «Зо­ло­то Мак­кен­ны.» Там же в го­ро­де мы ку­пи­ли ста­би­ли­за­тор, в за­мен пе­ре­го­рев­ше­му транс­фор­ма­то­ру. Да и по­сле это­го я все вре­мя чи­тал.

5/VII-1974 го­да. Пят­ни­ца.

Этот день не был для ме­ня силь­но па­ма­тен. Се­го­дня про­изо­шел толь­ко один, нет да­же два слу­чая до­стой­ных что­быя на­пи­сал о них в днев­ни­ке пер­вое — это то, что я хо­дил в биб­ли­о­те­ку, вто­рое — я про­чи­тал кни­гу Не­кра­сов «Из­бран­ные про­из­ве­де­ния.»

6/VII-74 го­да. Суб­бо­та.

Я про­снул­ся без пя­ти де­сять и за две ми­ну­ты одел­ся, по­ел (с этой бы­с­т­ро­той, как я по­мни еще ни ког­да не это­го не де­лал) и взяв день­ги по­бе­жал в ки­но. К на­ча­лу филь­ма я не смо­т­ря на мою по­спеш­ность не ус­пел, но опоз­дал не­на­дол­го, все­го при­мер­но на две ми­ну­ты…

…Ког­да я толь­ко при­шел до­мой ко мне сра­зу же, как по за­ка­зу, ко мне при­бе­жал Саш­ка и пред­ло­жил мне… ов­чар­ку. Я сна­ча­ло рас­те­рял­ся но по­том со­об­ра­зил в чем де­ло и по­шел за ним. Вый­дя за ка­лит­ку я по­нял, что он при­шел не один. С ним был один из мно­гих зна­ко­мых мне маль­чи­ков. Он то и пред­ло­жил мне щен­ка ов­чар­ки. Мы по­ш­ли (вер­нее бы­ло ска­зать «по­еха­ли», по­то­му что они при­еха­ли на ве­ло­си­пе­дах и Саш­ка по­са­дил ме­ня на свой) к это­му маль­чи­ку.

Око­ло его до­ма я не­мно­го по­до­ждал и он вы­нес мне од­но­го из трех щен­ков. Это был са­мый млад­ший. Стар­ше­го он взял се­бе, сред­не­го от­дал Саш­ке. Они ска­за­ли, что на­зва­ли его Туль­пан­чик. Но мне эта клич­ка не по­нра­ви­лась и я ре­шил его пе­ре­име­но­вать

До­ма мы ду­ма­ли как бы его на­звать? Но как на­зло все клич­ки со­бак по­вы­с­ка­ки­ва­ли из го­ло­вы. Я пред­ла­гал на­звать его «Дек» по клич­ке со­ба­ки ка­пи­та­на Гат­те­ра­са из вто­ро­го то­ма кни­ги фран­цуз­ско­го пи­са­те­ля фан­та­с­та Жюль Вер­на. Ма­ма го­во­ри­ла на­зо­вем его «Джек» или «Джекс».

Ба­буш­ка в этом спо­ре не уча­ст­во­ва­ла. Мы ре­ши­ли по­смо­т­реть в кни­гах. Но и там мы под­хо­дя­щих имен не на­хо­ди­ли. По­те­ряв на­дежд на­звать щен­ка без по­мо­щи ко­го-ли­бо дру­го­го я взял кни­гу и сел на ко­че­лю чи­тать. Вдруг ма­ма вы­бе­жа­ла из ком­но­ты и ска­за­ла что она хо­чет на­звать его «Дру­жок.» Я с ней со­гла­сил­ся. Итак, те­перь у нас в до­ме жи­ли кот «Пу­шок» и ще­нок «Дру­жок.» Они бо­я­лись друг дру­га. Но я убеж­ден, что они че­рез не­де­лю, а мо­жет быть и рань­ше они бу­дут есть из од­ной ми­с­ки.

Я знал, что нель­зя что­бы он ви­дел ча­с­то чу­жих лю­дей.

Но се­го­дня сно­во как на­зло при­хо­ди­ли те­тя Не­ля, а за ней те­тя Ню­ся с Ма­рин­кой. Все они вос­хи­ща­лис Друж­ком. А Ма­рин­ка да­же гла­ди­ла. Я вы­хо­дил из се­бя, но не по­да­вал ви­да.

Все ос­таль­ное вре­мя я иг­ра­ся с Друж­ком и чи­тал кни­гу.


Дневник одного мальчика, 4

II/VI-74 г. Вос­кре­се­нье.

Про­ис­ше­ст­вий не бы­ло. Гу­лял, со­би­рал по­до­рож­ник, смо­т­рел те­ле­ви­зор, хо­дил с ма­мой в го­род.

II/VI-74 г.

Ут­ром я не по­шол в кру­жок, так как на­до бы­ло ид­ти в шко­лу. В шко­ле нам Юрий Алек­сан­д­ро­вич ска­зал, что за­в­т­ра в 6 ча­сов ве­ре­ра ро­ди­тель­ское со­бра­ние, а по­сле за­в­т­ра к 8 ча­сам ута мы по­едем на прак­ти­ку «На че­реш­ню» — так го­во­рят маль­чиш­ки.

По­том я схо­дил в биб­ли­о­те­ку. Взял кни­ги: «По­весть о на­сто­я­щем че­ло­ве­ке,» «Кла­до­вая солн­ца,» «Бе­ле­ет па­рус оди­но­кий,» «Ду­б­ров­ский,» «Бас­ни.»

Боль­ше про­ис­ше­ст­вий поч­ти не бы­ло. Ко мне при­хо­дил Игорь Ва­си­ль­ев и мы с ним по­ш­ли в кру­жок во вто­рую сме­ну. По до­ро­ге я ему рас­ска­зал, что ве­ду свой днев­ник и по­со­ве­то­вал и са­мо­му за­ве­с­ти днев­ник. Те­перь два че­ло­ве­ка зна­ют, что я ве­ду днев­ник — он и ма­ма.

До­ма я чи­тал и смо­т­рел те­ле­ви­зор.

4/VI-74 г.

Се­го­дня ут­ром я хо­дил. Се­го­дня мы опять пры­га­ли в от­кры­том бас­сей­не. Ут­ром я вы­пол­нил про­грам­му, и ве­че­ром мы толь­ко ку­па­лись. Се­го­дня к ше­с­ти ча­сам ве­че­ра бы­ло ро­ди­тель­ское со­бра­ние. Ту­да я одел­ся по всей школь­ной фор­ме: на­гла­жен­ные брю­ки, ру­баш­ку и гал­стук. На со­бра­нии объ­я­ви­ли, кто от­лич­ник, хо­ро­шист, тро­еч­ник! УРА!!! Я СТАЛ В ЭТОМ ГО­ДУ ОТ­ЛИЧ­НИ­КОМ!!!!!!

Боль­ше про­ис­ше­ст­вий не бы­ло.

5/VI-74 г.

С 8 ча­сов ут­ра до ча­су дня мы бы­ли на прак­ти­ке. По­том я гу­лял, хо­дил в кру­жок, смо­т­рел те­ле­ви­зор, чи­та.

Пи­шу се­го­дня ма­ло, по­то­му, что еще не про­чи­тал 40-ка стра­ниц.

6/VI-74 г.

Про­ис­ше­ст­вий не бы­ло.

7/VI-1974 г.

Ут­ром как обыч­но я встал в 8 ча­сов одел­ся, по­ел и по­шел в кру­жок. Ура! В круж­ке у ме­ня се­го­дня по­лу­чил­ся 3 пры­жок, не до­ста­ю­щий у ме­ня для зда­чи на 1-й юно­ше­с­кий раз­ряд. По­сле круж­ка я до­чи­тал на­ча­тую мной вче­ра чи­тать кни­гу Кры­ло­ва «Бас­ни» и на­чал чи­тать кни­гу Алек­сан­д­ра Сер­ге­е­ви­ча Пуш­ки­на «Ду­б­ров­ский.» Вско­ре при­шла с ра­бо­ты ма­ма, пе­ре­оде­лась и я по­шел с ней в го­род «ла­зить по ма­га­зи­нам.» Ког­да мы при­шли до­мой она со­бра­ла мне ве­щи для то­го, что­бы я по­шел к те­те Рае, а от­ту­да по­шел с ни­ми на ры­бал­ку. По­том ма­ма со­бра­ла се­бе ве­щи для то­го, что­бы пойд­ти к те­те Не­ле, на­де­ясь с ней по­ехать в го­род Ла­бинск. Ед­ва ус­пе­ли мы со­брать­ся, как к нам за­ехал Жо­рик на сво­ем мо­то­цик­ле «ИЖ-Ю.З.» Он от­вез ма­му к те­те Не­ле по­том при­ехал сно­ва к нам и от­вез ме­на к се­бе до­мой. У те­ти Раи я по­ел, по­чи­тал кни­гу, по­гу­лял, по­смо­т­рел те­ле­ви­зор и лег спать.

8/VI-1974 г.

Ут­ром, про­снув­шись и ос­мо­т­рев­шись уди­вил­ся: об­ста­нов­ка бы­ла не та­кая как у нас до­ма, но по­том вспом­нил: вче­ра ве­че­ром ме­ня к се­бе до­мой при­вез Жо­рик.

Се­го­дня в 11 ча­сов я, те­тя Рая и дя­дя Во­ва по­ш­ли на пляж — ло­вить ры­бу. Но мы не од­ной ры­бы не пой­ма­ли.

С пля­жа я сра­зу по­ехал до­мой. До­ма я по­чи­тал кну­гу «Ду­б­ров­ский» я по­шол гу­лять. По­гу­ляв я при­шел до­мой и встре­тив ма­му я уди­вил­ся. Я ду­мал, что она пре­едет за­в­т­ра ве­че­ром.

9/VI-1974 г. Вос­кре­се­нье.

Ут­ром хо­дил в ки­но, хо­тя не­мно­го чув­ст­во­вал, что за­бо­лел по­сле вче­раш­не­го пля­жа. До­чи­тал кни­гу «Ду­б­ров­ский.» На­чал и про­чи­тал кни­гу При­шви­на «Кла­до­вая солн­ца.» На­чал чи­тать кни­ку Ва­лен­ти­на Ка­та­ева «Бе­ле­ет па­рус оди­но­кий.» К ве­че­ру силь­но за­тем­пе­ра­ту­рил, но все-та­ки кое-как за­снул. Про­снул­ся в 4 ча­са но­чи. За­хо­тел пить.

Сно­во силь­но за­тем­пе­ра­ту­рил. Ма­ма де­ла­ла мне при­моч­ки до без чет­вер­ти шесть ут­ра. В 6 за­снул. Спал до без двад­ца­ти один­над­цать ут­ра 10/VI-74 г.

10/VI-1974 го­да. По­не­дель­ник.

Весь день про­ле­жал боль­ной на ди­ва­не. Про­чи­тал 130 с лиш­ним стра­ниц кни­ги «Бе­ле­ет па­рус оди­но­кий.»

11/VI-1974 г.

Ут­ром встав я сра­зу на­чал чи­тать кни­гу «Бе­ле­ет па­рус оди­нокй» и к две­над­ца­ти ча­сам дня до­чи­тал ее. По­том я одел­ся, взял кни­ги и по­шел в биб­ли­о­те­ку. Там я здал кни­ги и взял сле­ду­ю­щие кни­ги «Сов­сем не­дав­но,» (я ее на­чал чи­тать се­го­дня) «Не­от­кры­тая пла­не­та,» «Гут­та­пер­че­вый маль­чик,» «Пу­те­ше­ст­вие Де­мо­кри­та,» «Де­ти под­зе­ме­лья.» «Де­ти под­зе­ме­лья» и «Гут­та­пер­че­вый маль­чик» я уже чи­тал, но бу­ду чи­тать сно­ва по­то­му, что я их уже за­был. Пе­ре­смо­т­рев все кни­ги я вы­брал из них с мо­ей точ­ки зре­ния са­мую ин­те­рес­ную (ка­кую я пи­сал вы­ше) и на­чал ее чи­тать. Чи­тал я до один­над­ца­ти ча­сов ве­че­ра, ко­неч­но с пе­ре­ры­ва­ми, в ко­то­рых я ел, пил ле­кар­ст­во, сно­ва рас­сма­т­ри­вал по­за­про­ш­ло­год­ние кро­ко­ди­лы. Я про­чи­тал се­го­дня бо­лее 100-а стра­ниц.

Вот и все, что я мо­гу на­пи­сать о се­го­днеш­нем дне.

12/VI-1974 го­да. Сре­да.

Осо­бен­ны про­ис­ше­ст­вий не бы­ло.

До­чи­тал кну­гу «Сов­сем не­дав­но.» На­чал чи­тать «Не­от­кры­тая пла­не­та.»

13/VI-1974 го­да. Чет­верг.

Се­го­дня на­стал срок ид­ти к вра­чу на ос­мотр. До­ма мне ма­ма ска­за­ла, что ес­ли все бу­дет хо­ро­шо, то она обе­ща­ет, что я в по­не­дель­ник пой­ду в кру­жок. Но врач ска­зал, что на­до еще не­мно­го под­ле­чить­ся.

Боль­ше про­ис­ше­ст­вий не бы­ло.

14/VI-1974 го­да. Пят­ни­ца.

Се­го­дня я, Ру­сик и Игорь Ва­си­ль­ев по­ш­ли зда­вать ме­шок на­су­шен­но­го под­до­рож­ни­ка в ап­те­ку. Нас за­ста­ви­ли его пе­ре­брать, по­то­му что там ока­за­лось по­ло­ви­на гни­ло­го. По­том нам да­ли за под­до­рож­ник 1 рубль 90 ко­пе­ек. Мы раз­де­ли­ли все по­ров­ну. Мне до­ста­лось 36, ко­пе­ек (нас со­би­ра­ло пять че­ло­век.)

От­ту­да мы по­ш­ли на Ку­бань, не ку­пать­ся, про­сто по­смо­т­реть на нее. Она тек­ла гряз­ная. По ней плы­ли ко­ря­ги, но в ней на дру­гой сто­ро­не все-та­ки ку­па­лись.

15/VI-1974 го­да

Ут­ром хо­дил в ки­но.

Ве­че­ром я си­дел и ри­со­вал мо­дель вез­де­хо­да. Вот ри­су­нок.

Вез­де­ход на воз­душ­ной по­душ­ке.

Он пе­ре­ра­ба­ты­ва­ет сол­неч­ную энер­гию в эле­к­т­ри­че­с­кую, по­гла­ща­е­мую им и уви­ли­че­ва­и­мую в ты­ся­чи раз. Впе­ре­ди его на­хо­дит­ся ап­па­рат, ко­то­рый вы­пу­с­ка­ет элек­то-по­ле.

Ес­ли его на­пра­вить над сто­я­щее пе­ред вез­де­хо­дом при­пят­ст­вие, (ска­лу, сте­ну, вал) то его ато­мы ра­зо­рвуть­ся и по­лу­чит­ся про­ход. Что­бы ехать но­чью спе­ци­аль­ные ап­па­ра­ты по сиг­на­лу на­прав­ляю «лиш­нюю» (по­лу­чен­ную во вре­мя сто­ян­ки или не­нуж­ную) на­прав­ля­ют в ак­ко­му­ля­то­ры и за­ря­жа­ют их, а по­том пи­та­ют этой энер­ги­ей свои мо­то­ры но­чью.

16/VI-1974 го­да. Вос­кре­се­нье.

Вы­бо­ры Се­го­дня я встал в вось­мом ча­су и по­шел в школь­ной па­рад­ной фор­ме в шко­лу. Вче­ра, ког­да я при­шел к Ва­си­ль­е­ву по­иг­рать. К ним во двор при­ехал Юрий Алек­сан­д­ро­вич и ска­зал, что за­в­т­ра при­шло 12 че­ло­век в шко­лу. Мы бу­дем сто­ять око­ло ур­ной в агит­пун­ке в на­шей шко­ле. Но се­го­дня при­шли двое — я и Ва­ся. Про­тив ожи­да­ния мы не де­жу­ри­ли, а так, по­мо­га­ли. От­ту­да я сра­зу по­бе­жал в ки­но.

По­том я гу­лял, чи­тал кни­гу. Кста­ти, я се­го­дня за­кон­чил чи­тать кни­гу «Не­от­кры­тая пла­нет» и на­чал чи­тать «Пу­те­ше­ст­вие Де­мо­кри­та.»

17/VI-1974 го­да. По­не­дель­ник.

Се­го­дня я про­снул­ся без пян­над­ца­ти де­сять. И уви­дел на сто­ле за­пи­с­ку ма­мы. Я одел­ся, встал и на­чал чи­тать ма­ми­ну за­пи­с­ку. Она на­пи­са­ла мне по­то­му, что к ба­буш­ке вче­ра при­ехал на так­си ее даль­ний род­ст­вен­ник и ска­зал, что ма­ши­ной за­до­ви­ло дя­дю Ви­тю. (я его не знаю) Ба­буш­ка за­пла­ка­ла и по­еха­ла на по­хо­ро­ны. Она до сих пор не вер­ну­лась и по­это­му ма­ма на­пи­са­ла мне за­пи­с­ку. Вот она:

«Ко­с­тя ес­ли ба­буш­ка ут­ром не прий­дет ты при­хо­ди ко мне по­за­вт­ра­кать в 9 ч. или 9 ч. 30 мин. Ес­ли про­снешь­ся поз­же то при­хо­ди все рав­но.

Ко­с­тя я те­бя за­мк­ну­ла и ключ по­ло­жи­ла на ок­но в фор­точ­ку. Ма­ма.

Ку­шай сгу­щен­ку.

Я сра­зу взял ключ на по­до­кон­ни­ке, ото­мк­нул­ся и по­шел к ма­ме на ра­бо­ту.

У нее я по­за­вт­ра­кал и на­чал про­сить, что­бы она ме­ня от­пу­с­ти­ла в кру­жок к двум ча­сам в кру­жок. Но ма­ма ос­та­ва­лась не­пре­клон­ной. Тог­да я рез­ко по­вер­нул­ся и по­шел до­мой. По­чи­тав я все же ре­шил пой­ти в кру­жок. Я ре­ши­тель­но со­брал­ся и на­пи­сал за­пи­с­ку:

Ма­ма! Я чув­ст­вую се­бя со­вер­шен­но здо­ро­вым. Ведь тог­да врач го­во­ри­ла, что у ме­ня ос­та­лось чуть-чуть, са­мая ма­лость от вос­па­ле­ния и на­до два день­ка по­ле­чить­ся и все прой­дет. Ба­нок на спи­не у се­бя поч­ти не ви­жу. А ес­ли ви­жу не­мно­го, то раз­ве Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на бу­дет при­гля­ды­вать­ся. И по­мнишь ты мне обе­ща­ла, что я пой­ду в кру­жок в по­не­дель­ник. Хо­дить этот ме­сяц у кру­жок вра­чи­ха за­пре­ти­ла толь­ко из-за то­го, что я по­сле бо­лез­ни еще слаб, но она ме­ня слиш­ком пло­хо зна­ет. И еще она за­пре­ти­ла хо­дить этот ме­сяц в кру­жок толь­ко для по­ряд­ка. На то она и вра­чи­ха.

А сей­час я по­шел.

Ес­ли Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на уви­дет мои бан­ки я пой­ду до­мой

Боль­ше про­ис­ше­ст­вий осо­бен­ных не бы­ло. Да, я чуть не за­был на­пи­сать. Се­го­дня я все-та­ки вы­про­сил, что­бы я за­в­т­ра по­шел в кру­жок.

18/VI-1974 г.

Се­го­дня я не­сколь­ко раз про­сы­пал­ся, бо­ясь про­спать вре­мя, к ко­то­ро­му мне на­до ид­ти в кру­жок (к де­ся­ти ча­сам.) Что­бы не за­снуть сно­ва про­снув­шись я на­чал чи­тать кни­гу. Уж за кни­гой то я ни ког­да не за­сы­пал и не ус­ну.

По­чи­тав до вось­ми ча­сов я встал, одел­ся и и по­шел в кру­жок (ве­щи: мы­ло, мо­чал­ка, по­ло­тен­це бы­ли со­бра­ны еще с ве­че­ра, а плав­ки оде­ты на мне.)

В круж­ке я по­вто­рял за­бы­тое во вре­мя бо­лез­ни.

Ког­да за­кон­чи­лись тре­ни­ров­ки, я не сра­зу по­шел до­мой, я по­шел в го­род по­ку­пать зо­лот­ник для ве­ло­си­пе­да. Не­дав­но я хо­дил в ма­с­тер­скую. Там мне за­вул­ка­ни­зи­ро­ва­ли про­ко­ло­тую ка­ме­ру. Я об­ра­до­вал­ся. Но до­ма моя ра­дость утих­ла. Я об­на­ру­жил, что зо­лот­ник по­те­рял­ся. Вот по­это­му я и по­шел сей­час в го­род за зо­лот­ни­ком. В ма­га­зи­не «Ту­рист» зо­лот­ни­ков не бы­ло. В дру­гие ма­га­зи­ны бы­ли не так близ­ки и мо­жет быть за­кры­ты, шел дождь по­это­му ту­да ид­ти не бы­ло смыс­ла. Мне ни­че­го не ос­та­ва­лось, как сесть на ав­то­бус и ехать до­мой. До­ма, до ве­чер­них тре­ни­ро­вок ос­та­ва­лось вря­мя. Его я про­вел за чте­ни­ем кни­ги. Ее я до как-раз к ча­су до­чи­тал. Я от­ло­жил до­чи­тан­ную кни­гу, одел су­хие плав­ки и по­шел в кру­жок. Там мы де­ла­ли то же са­мое, что и ут­ром.

До­ма, все ос­таль­ное вре­мя я чи­тал кни­ги. На­чал и до­чи­тал кни­гу «Гут­та­пер­че­вый маль­чик» и на­ча «Де­ти под­зе­ме­лья. Еще я смо­т­рел ки­но.

Я дня че­ты­ре на­зад изо­б­рел свой герб. По­дроб­но о нем и что он обо­зна­ча­ет я на­пи­сал в сво­ей за­пис­ной книж­ке…

19/VI-1974 го­да. Сре­да.

Се­го­дня осо­бен­ных про­ис­ше­ст­вий не бы­ло. Ут­ром я как обыч­но по­шел в кру­жок. В де­вять ча­сов при­шла Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на. Она ска­за­ла мне: «Бе­ги бы­с­т­рее к Ва­си­ль­е­ву, ска­жи, что­бы он при­шел су­да. Хоть у не­го и бо­лит ру­ка пусть при­хо­дит с плав­ка­ми. Вра­чи ос­мо­т­рят и ска­жут, уча­ст­во­вать ем в со­ров­но­ва­ния, или нет.» (Се­го­дня в 10 ча­сов бы­ли кра­е­вые со­рев­но­ва­ния.) Я бы­с­т­ро по­бе­жал за Иго­рем Ва­си­ль­е­вым. По до­ро­ге я встре­тил Ва­си­ль­е­ва, ко­то­рый шел из по­лек­ли­ни­ки. Там ему де­ла­ли пе­ре­вяз­ку. Он сна­ча­ло по­че­му то не хо­тел ид­ти на со­рев­но­ва­ния, но по­том все та­ки со­го­ла­сил­ся и по­ше до­мой за плав­ка­ми.

Со­рев­но­ва­ния шли до ча­су дня. По­смо­т­рев со­рев­но­ва­ний мы по­ку­па­лись и нас от­пу­с­ти­ли до­мой.

На тре­ни­ров­ках к двум ча­сам дня у ме­ня по­лу­ча­лись все прыж­ки и я ду­маю здам на 1-й юно­ше­с­кий раз­ряд.

Ве­че­ром я до­чи­тал по­след­нюю кни­гу «Де­ти под­зе­ме­лья» и мы с ма­мой по­ш­ли к дя­де Во­ве по­з­д­ра­вить его. У не­го се­го­дня день рож­де­нья. Но его до­ма не ока­за­лось. Он ушел на ра­бо­ту в ноч­ную сме­ну. Мы ос­та­ви­ли у не­го цве­ты и бу­тыл­ку ро­ма, ко­то­рую она где-то до­ста­ла И мы по­ш­ли до­мой. До­ма я смо­т­рел те­ле­ви­зор и пи­сал свой днев­ник.

20/VI-1974 го­да. Чет­верг.

Се­го­дня ут­ром шел дождь. Не­мно­го раз­ду­мав я все та­ки по­шел в кру­жок. Там мы по­ку­па­лись ми­нут пят­над­цать и тре­нер ска­за­ла, что­бы мы шли до­мой, по­то­му что се­го­дня, как и вче­ра бу­ду со­рев­но­ва­ния. Кто хо­чет по­смо­т­реть со­рев­но­ва­ния, тот пусть оде­нет­ся и смо­т­рит.

Я не за­хо­тел смо­т­реть смо­т­реть со­рев­но­ва­ния и по­шел до­мой.

Прий­дя до­мой я взял кни­ги и по­шел об­ме­ни­вать их в биб­ли­о­те­ку.

Сре­ди взя­тых мной в биб­ли­о­те­ке книг бы­ла кни­га Жю­ля Вер­на Я ее на­чал чи­тать. В са­мом на­ча­ле ге­рои кни­ги на­шли пер­га­мент. На нем был шифр. Ге­рои при­ду­мы­ва­ли раз­ные ши­ф­ры. Вот один из них:

Что­бы на­пи­сать ка­кую-ни­будь фра­зу на­до спер­ва сло­ва (на чер­но­ви­ке) рас­по­ло­жить в вер­ти­каль­ном по­ло­же­нии на­при­мер:

я       у          ъ          щ

х       е          б

о       с          о

ч       т           р

А по­том на­пи­сать их в го­ри­зон­таль­ном по­ло­же­нии.

я у ъ щ х е б о с о ч т р

По­том на­до чи­тать спер­ва пер­вые бук­вы, по­том вто­рые, тре­тьи… Но я за­врую эту ши­ф­ров­ку ши­ф­ром № 2, ко­то­рый в мо­ей за­пис­ной книж­ке.

Вто­рой раз нам се­го­дня не на­до бы­ло ид­ти в кру­жок и я все это вре­мя чи­тал и встав­лял зо­лот­ник в ве­ло­си­пед и по­та­щил его к Во­ро­бь­е­ву, что и он на­ка­чал сво­им боль­шим на­со­сом.

Глав­ное про­ис­ше­ст­вие, ко­то­рое про­изо­ш­ло се­го­дня ве­че­ром я не пи­шу. Пусть оно ос­та­нет­ся у ме­ня в па­мя­ти.

21/VI-1974 го­да. Пят­ни­ца

Се­го­дня ни­че­го осо­бен­но­го не про­изо­ш­ло. Я ка­тал­ся на ве­ло­си­пе­де, смо­т­рел те­ле­ви­зор, ку­пил се­бе на­бор ру­чек-па­пи­рос, хо­дил ве­че­ром с ма­мой в ки­но «Же­лез­ная ма­с­ка» и как все­гда чи­тал.


Дневник одного мальчика, 3

28/IV-74.

Весь день гу­лял, чи­тал, смо­т­рел те­ле­ви­зор.

29/IV-74.

Се­го­дня не че­го осо­бен­но­го не про­изо­ш­ло. Ут­ром мы с ма­мой по­ш­ли в го­род Том она мне ку­пи­ла по­лу­бо­тин­ки, по­сле че­го я по­шел в ки­но на 7-м вы­пу­с­ков «Ну по­го­ди.» В шко­ле по ма­те­ма­ти­ке я по­лу­чил «5». По­сле шко­лы я сде­лал уро­ки, и по­шел гу­лять.

30/IV-74.

…По­сле шко­лы вы­учив уро­ки я по­шел гу­лять. Я взял же­лез­ный прут, что­бы опи­рать­ся на не­го, так, как у ме­ня бо­лит ожег. Я гу­лял с Лы­ком и Се­реж­кой. Я ска­зал им, что­бы они при­ло­жи­ли ухо к про­во­ло­ке и слу­ша­ли, а сам на­чал во­дить по ней пру­том. По­том я при­ло­жил ухо к про­во­ло­ке и ска­зал что­бы это же де­лал Се­реж­ка. Он не­мно­го по­во­дил, а по­том не­о­жи­дан­но от­дал прут Лы­ке. Он по­бе­жал, я за ним. Че­рез не­сколь­ко се­кунд я его до­гнал и на­бро­сил­ся на не­го сза­ди. Лы­ка ки­нул прут за за­бор. Я бро­сил его и по­шел до­ста­вать прут. До­став его я вы­шел из-за за­бо­ра и опер­ся на прут. Дед си­дев­ший крик­нул: «Брось пал­ку!» не­сколь­ко раз. По­том он по­до­шел ко мне, от­нял прут и за­ки­нул его об­рат­но. Я сно­ва за­шел за за­бор взял прут и ушел по­даль­ше от них…..

1/V-74.

Весь день си­дел до­ма. (а до­ма , как пра­ви­ло ни­ка­ких про­ис­ше­ст­вий не бы­ва­ет.)

2/IV-74.

Весь день был до­ма. По­то­му что во пер­вых к нам как и вче­ра при­шел дя­дя Ва­ня, во 2-х на ули­це идет дождь, в 3-х по те­ле­ви­зо­ру хо­ро­шая про­грам­ма, в 4-х на на­шем квар­та­ле нет хо­ро­ших маль­чи­шек.

3/V-74.

Се­го­дня по­след­ний день пер­во­май­ских ка­ни­кул. Мы хо­те­ли пой­ти с ма­мой в ро­щу, но она ска­за­ла: «По­ш­ли к те­бе Рае и с Жо­ри­ком, дя­дей Во­вой и с ней пой­дем в ро­щу». Те­тя Рая не за­хо­те­ла ид­ти с на­ми, по­то­му что Хо­ри­ку на­до учить уро­ки, дя­дя Во­ва вер­нул­ся с ноч­ной сме­ны и спит, а она од­на с на­ми не хо­чет ид­ти. Так не­мно­го по­быв у них мы не счем и по­ш­ли до­мой. По­го­да из­ме­ни­лась к худ­ше­му и на­чал­ся дождь К нам при­шел дя­дя Ва­ня. Мы по­ели, по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор и лег­ли спать.

4/V-74 г.

Се­го­дня по ма­те­ма­ти­ке я по­лу­чил «5». По это­му пред­ме­ту уже у ме­ня 5 или 6 оце­нок, а по рус­ско­му зя уст­ный все­го од­на: — «3». Я все вре­мя ста­ра­юсь ее ис­пра­вить. По­сле шко­лы я по­шол в ки­но. «Мол­ча­ние док­то­ра Ивен­са.» По­том я при­шел до­мой и на­ча­ла учить уро­ки. В это вре­мя к нам при­шел дя­дя Иван. Я до­де­лал уро­ки и на­чал чи­тать кни­гу. По­том ма­ма и дя­дя Иван уш­ли. Че­рез не­сколь­ко ча­сов при­шла ма­ма. Мы по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор и лег­ли спать.

5/V-74 г.

Се­го­дня ни­че­го осо­бен­но­го не про­изо­ш­ло, кро­ме то­го, что мы пи­са­ли дик­тант.

6/V-74 г.

Про­ис­ше­ст­вий не бы­ло. По­сле трех уро­ков (рус­ско­го не бы­ло) мы хо­те­ли пе­ри­из­би­рать на сле­ду­ю­щий год на­ших «гла­ва­рей», но от­ло­жи­ли на за­в­т­ра.

Ког­да я вы­учил уро­ки к нам при­шел дя­дя Ва­ня. Мы по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор и лег­ли спать.

1/V-74 г.

У ме­ня се­го­дня ра­дость — во пер­вый я стал луч­ше пры­гать на ба­ту­те, во вто­рых я по­лу­чил по дик­тан­ту «5,» по уст­но­му по­че­му-то ме­ня не вы­зы­ва­ют. У дру­гих уже две оцен­ки за уст­нуй. На­при­мер у Ва­си две пя­тер­ки, а у ме­ня од­на трой­ка. По­сле шко­лы вы­учив уро­ки я по­шел по­ды­шать све­жим воз­ду­хом не­смо­т­ря на то, что по те­ле­ви­оз­ру идет 3-я се­рия филь­ма «Ос­во­бож­де­ние.» (Да, я за­был на­пи­сать, что се­го­дня объ­я­ви­ли оцен­ки за эту чет­верть (или за год я не рас­слы­шал) по при­ро­до­ве­де­нию. У ме­ня сто­ит «5.») По­гу­ляв я по­шел до­сма­т­ри­вать ки­но. По­сле ко­то­ро­го по­чи­тав я лег спать.

8/V-74 г.

Ут­ром я хо­дил в кру­жок.

Там мы ку­па­лись, но не пры­га­ли.

Ког­да я при­шел из шко­лы к нам при­шли гос­ти. Мы по­си­де­ли до 11 ча­сов и они уш­ли. А я лег спать.

9/V-74 г.

Се­го­дня 9-е мая — пра­зд­ник по­бе­ды. Мы се­го­дня не учим­ся. По­это­му я взял свою удоч­ку, (имен­но удоч­ку, а не уди­ли­ще), ко­то­рую я не­до­вно ку­пил за 19 коп. и по­шел к Жо­ри­ку на­де­ясь, что с ним пой­ду се­го­дня или за­в­т­ра на ры­бал­ку. Но он не по­шел. по­то­му, что ему на­до бы­ло пи­сать ка­кой-то кон­спект. Тог­да я по­шел до­мой.

Все ос­таль­ное вре­мя я про­вел до­ма чи­тая кни­гу и смо­т­рев те­ле­ви­зор.

10/V-74 г.

Се­го­дня 2-й и по­след­ний день по­след­них май­ских ка­ни­кул. По­том на­чи­на­ет­ся длин­ная не­де­ля в 8 дней. Не­смо­т­ря на это я не по­шел в ро­щу по­то­му, чт ма­ма не раз­ре­ши­ла. Все ут­ро я «то и де­лал, что ни­че­го не да­лал.» Но по­том ча­са в 2-а дня я по­шел один в го­род­ской парк куль­ту­ры и от­ды­ха. Там я ка­тал­ся на це­поч­ках, са­мо­ле­те, чер­то­вом ко­ле­се, ав­то­дро­ме, был в ком­на­те сме­ха. По­том я при­шел до­мой, по­чи­тал, по­смо­т­рел ки­но, сно­ва по­чи­тал и лег спать.

11/V-74 г.

Се­го­дня был зной­ный жар­кий день. По­это­му я все ут­ро до шко­лы гу­лял в од­ной май­ке и в тру­сах. Встав ут­ром я раз­мял­ся и по­шел к сво­е­му тур­ни­ку. На нем я сей­час пер­вый раз в жиз­ни от­жал­ся 10 раз и не ус­тал. По­то­му я по­шел по­мо­гать ма­ме со­би­рать ка­ло­рад­ских жу­ков. (я не знаю точ­но, как пра­виль­но пи­сать сло­во «ка­ло­рад­ских.» Воз­мож­но в нем есть ошиб­ки). В это вре­мя ко мне при­шел Ди­ма. Он по­мог нам со­би­рать жу­ков. Вско­ре мы кон­чи­ли их со­би­рат, и я по­шел учить уст­ные уро­ки. Вы­учив их я по­ел и по­шел в шко­лу. Там мы пи­са­ли рас­сказ по кар­тин­кам по рус­ско­му язы­ку. По ма­те­ма­ти­ке я се­го­дня по­лу­чил «5.» По­сле шко­лы я учил уро­ки, смо­т­рел те­ле­ви­зор, чи­тал кни­гу и ко­неч­но не­мно­го гу­лял.

12/V-74 г.

Се­го­дня ут­ром я по­шел в кру­жок. Там мы ку­па­лись и пры­га­ли в от­кры­том бас­сей­не. Во­да бы­ла хо­лод­ная, не­смо­т­ря на то, что 9, 10 11/V бы­ло теп­ло. Прий­дя до­мой я по­чи­тал кни­гу, вы­учил уст­ные уро­ки и по­шел в шко­лу.

Ма­те­ма­те­ка се­го­дня был пер­вый урок. По ней се­го­дня, как и вче­ра я по­лу­чил «5.» На уро­ке рус­ско­го язы­ка мы пи­са­ли дик­тант.

По­сле шко­лы ни­че­го осо­бен­но­го не про­изо­ш­ло. Мож­но не пи­сать.

13/V-74 г.

Се­го­дня осо­бен­ных про­ис­ше­ст­вий не бы­ло. День про­шел, как и все дни. Пи­сать не бу­ду.

14/V-74 г.

По рус­ско­му я се­го­дня по­лу­чил «5» по уст­но­му.

15/V-74 г.

Се­го­дня по рус­ско­му я опять по­лу­чил «5»

16/V-74 г.

Се­го­дня у ме­ня и ра­дость и огор­че­ние: по дик­тан­ту я по­лу­чил «5», а по со­чи­не­нию «5/3»; по ма­те­ма­ти­ке «4.»

17/V-74 г.

Я по­чув­ст­во­вал, чта я люб­лю при­ро­ду.

18/V-74 г.

По дик­тан­ту по­лу­чил «4.»

19/V-74 г.

Ут­ром по­шел на па­рад. По­том при­шел до­мой. До­ма чи­тал, смо­т­рел те­ле­ви­зор, гу­лял

20/V-74 г.

Вче­ра я по­те­рял (за­был) руч­ку в шко­ле. По ма­те­ма­ти­ке по­лу­чил «4.» Мож­но су­дит по тем оцен­кам ко­то­рые я по­лу­чал от 13 до 19 мая и ве­ро­ят­но еще бу­ду по­лу­чат, где у ме­ня бы­ли ра­до­с­ти, а где огор­че­ния.

21/V-74

Про­ис­ше­ст­вий не бы­ло.

22/V-74 г.

В шко­ле бы­ло два уро­ка. По рус­ско­му, по со­чи­не­нию по­лу­чил «5/4.»

23/V-74 г.

Я за­был на­пи­сать, что по­за­вче­ра я вы­жал­ся на тур­ни­ке три­над­цать раз. В круж­ке — на­учил­ся пла­вать на спи­не.

Те­перь бу­ду пи­сать о се­го­дняш­нем дне: По ис­то­рии я пу­лу­чил «5.» По пе­ниу в го­ду «5». И еще од­на но­вость.

Юрий Алек­сан­д­ро­вич за­бо­лел. Вме­с­то не­го у нас ве­ла ма­те­ма­ти­ку Ли­дия Фи­лип­пов­на — учи­тель ри­со­ва­ния.

24/V-74 г.

Толь­ко, что, ког­да я пи­сал се­го­днеш­нею дат я чуть-чуть не до­пу­с­тил ошиб­ку. Вме­с­то «24/V-74 г.» я хо­тел на­пи­сать «25/V-74 г.», по­то­му, что я жду не дож­дусь ког­да на­ста­нут КА­НИ­КУ­ЛЫ. Ма­ма обе­ща­ла мне ес­ли я за­кон­чу этот учеб­ный год на все пя­тер­ки, как в тре­ть­ем клас­се, то я пой­ду пер­вый раз в жиз­ни на РЫ­БАЛ­КУ С НО­ЧЕВ­КОЙ. Се­го­дня я по рус­ско­му, со­чи­не­нию по кар­ти­не Ус­пен­ской-Ко­ло­г­ри­во­вой «Не взя­ли на ры­бал­ку по­лу­чил «5/5».

25/V-74 г.

Про­ис­ше­ст­вий не бы­ло.

26/V-74 г.

Се­го­дня вос­кре­се­нье. Оно вы­да­лось па­с­мур­ное и дожд­ли­вое. Не смо­т­ря на это я хо­дил к Жо­ри­ку. Он мне дал по­да­рен­ную ему дя­дей Ко­лей ме­дал 25-ле­тия ос­во­бож­де­ния го­ро­да Рос­то­ва-на-до­ну от не­мец­ко-фа­шист­ских оку­пан­тов.

И ко­пи­ро­воч­ную бу­ма­гу.

Боль­ше ни­че­го осо­бен­но­го не про­изо­ш­ло.

27/V-74 г.

Ут­ром в кру­жок ни кто не при­шел кро­ме ме­ня. Я один пол­ча­са пры­гал на ба­ту­те. По­том при­шла дру­гая груп­па и я с ни­ми еще по­пры­гал. По­сле шко­лы ма­ма мне на­до­уми­ла ехать в кол­хоз ра­бо­тать Я за­го­рел­ся же­ла­ни­ем по­ехать.

28/V-74 г.

По рус­ско­му мы пи­са­ли чет­верт­ной дик­тант. По ма­те­ма­ти­ке по­лу­чил «5.»

29/V-74 г.

Я дав­но уже пи­сал, что хо­чу бро­сить свою сек­цию по­то­му, что ме­ня об­зы­ва­ют «Ко­с­тыль», ес­ли я, на­при­мер по­прав­лю в чем-ни­будь Блу­до­ва или еще ко­го-ни­будь по­стар­ше ме­ня на 1 или два раз­ря­да Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на го­во­рит: мол, что ты его по­прав­ля­ешь, ты не стар­ше его, мень­ше уме­ешь де­лать. Я ду­маю: «А что, стар­шие не мо­гут до­пу­с­кать ошиб­ки? Они же ни бо­ги и не ма­с­те­ра спор­та.»

Се­го­дня у нас в шко­ле бы­ло два с по­ло­ви­ной уро­ка. ма­те­ма­ти­ка, русскй и по­ло­ви­на уро­ка ли­те­ра­ту­ры. Эту по­ло­ви­ну уро­ка мы за­пи­с­ва­ли ка­кие кни­ги на­до про­чи­тать ле­том. И как ве­с­ти чи­та­тель­ский днев­ник.

Ва­ся уз­нал, ког­да Ан­на Яков­лев­на про­ве­ря­ла вче­раш­ний чет­верт­ной дик­тант, он уви­дел, что ему она по­ста­ви­ла «4.» Мою же те­т­радь, Ан­на Яков­лев­на еще Не про­ве­ри­ла.

30/V-74 г.

Ут­ром ко мне за­шел Игорь Блу­дов и мы по­ш­ли в кру­жок. Се­го­дня нас ту­да при­шло толь­ко двое. (не счи­тая 3-х но­вич­ков-тре­ть­е­класс­ни­ков.) Мы се­го­дня ку­па­лись в от­кы­том бас­сей­не, (кро­ме но­вич­ков. Они ка­жет­ся пры­га­ли на ба­ту­те.)

боль­шую часть вре­ме­ни за­го­ра­ли на вы­шках.

По­сле по­се­ще­ния сек­ции я сра­зу по­шел до­мой и на­чал чи­тать кну­гу: «Ци­ол­ков­ский рас­ска­зы­ва­ет» — кни­га вто­рая. я вче­ра не про­чи­тал по­ло­жен­но­го. (то же про­изо­ш­ло и се­го­дня. По­че­му я на­пи­шу ни­же.) По­том я по­шел в шко­лу. СЕ­ГО­ДНЯ ПО­СЛЕД­НИЙ ДЕНЬ ЭТО­ГО УЧЕБ­НО­ГО ГО­ДА! се­го­дня мы не учи­лись. (Я пред­по­ло­гал, что мы се­го­дня бу­дем учить­ся.) В шко­ле мы толь­ко сда­ва­ли ста­рые учеб­ни­ки. Из шко­лы я при­шел в 2 ч. 30 мин. С это­го вре­ме­ни до то­го, как при­шла с ра­бо­ты ма­ма я уби­рал ком­на­ту, мыл пол. По­том я гу­лял — иг­рал в «клёк,» не­мно­го чи­тал.

31/V-74 г.

Я хо­дил в шко­лу там нам да­ли но­вые кни­гу. До это­го хо­дил в сек­цию. По­сле шко­лы гу­лял и чи­тал.

1/VI-74 г.

Я по­за­вче­ра не на­пи­сал, что, ког­да по­сле круж­ка мы пе­ре­оде­ва­лись в раз­де­вал­ке Ва­си­ль­ев Игорь пе­ре­одел­ся вто­рой. (1-й одел­ся Блу­дов.) Он уда­ри про­сто­так по го­ло­ве ку­ла­ком и вы­бе­жа и раз­де­вал­ки. Я бы­с­т­ро одел но­с­ки и по­бе­жал за ним. Он был уже на за­бо­ре. (ка­лит­ка бы­ла за­кры­та и мы, что­бы не об­хо­дить ла­зе­ли че­рез за­бор.) Я раз­мах­нул­ся сет­кой и по­бе­жал к не­му, что­бы уда­рить его хо­тя бы по но­ге. Игорь бы­с­т­ро пе­ре­бро­сил вто­рую но­гу че­рез за­бор и спрыг­нул с не­го уже на дру­гую сто­ро­ну.

Ког­да и я пе­ре­лез че­рез за­бор то уви­дел та­кую кар­ти­ну: Ва­си­ль­ев ле­жал на тра­ве око­ло тро­ту­а­ра и сто­нал. Ря­дом с ним сто­ял Блу­дов и по­мо­гал ему встать. Как я по­том уз­нал Ва­си­ль­ев Игорь, ког­да спры­ги­вал с за­бо­ра не­чай­но вы­вих­нул но­гу. Я спрыг­нул с за­бо­ра и по­мог ему встать. Не­смо­т­ря на то, что но­га бы­ла по­ви­ди­мо­му силь­но вы­вих­ну­та мы до­мой по­ш­ли пеш­ком. По­до­ро­ге они со­би­ра­ли под­до­рож­ни­ки. Я спро­сил: «За­чем?» Они от­ве­ти­ли, что они их су­шат и от­но­сят в ап­те­ку. Я на­чал со­би­рать вме­с­те с ни­ми. То­же са­мое я де­лал вче­ра и се­го­дня ут­ром и ве­че­ром. Днем я се­го­дня хо­дил в ки­но. О глав­ном про­ис­ше­ст­вии се­го­дняш­не­го дня я не пи­шу. Пусть оно ос­та­нет­ся в па­мя­ти.


Дневник одного мальчика, 2

14/IV-74г.

Ут­ром я по­шел в ки­но. (Се­го­дня вос­кре­се­нье.) Ког­да я при­шел до­мой, до­ма ни­ко­го не бы­ло: ба­буш­ка уш­ла на мо­гил­ки, так, как се­го­дня па­с­ка: а ма­мо по­ш­ла к зна­ко­мым. Я по­чи­тал кни­гу, по­иг­рал с маль­чиш­ка­ми в «мил­ли­це­о­не­ров», по­том при­шла ма­ма и ска­за­ла, что­бы я схо­дил в ма­га­зин. По­сле это­го я иг­рал до са­мо­го ве­че­ра. До­мой я при­шел бы­ло уже тем­но. Я по­смо­т­рел те­ле­ви­зор, (в это вре­мя ма­ма уш­ла. Ку­да я на­пи­шу как-ни­будь в дру­гой раз) по­чи­тал кни­гу и лег спать.

15/IV-74 г.

Се­го­дня по рус­ско­му язы­ку я по­лу­чил за из­ло­же­ние «Со­бо­чье бла­го­род­ст­во» 4/4, а за дик­тант «5» На­сто­ло вре­мя на­пи­сать о со­бы­тии про­ис­хо­див­шем 11, 12, 13, 14/IV-74. (…) Се­го­дня он при­хо­дил к нам в гос­ти. Мы по­ели по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор. Ког­да он ушел я лег спать.

16/IV-74 г.

Пи­сать мне се­го­дня поч­ти не о чём. Ут­ром я не по­шел в кру­жёк, так, как у ме­ня бо­ле­ла ло­пат­ка из-за то­го что мне сде­ла­ли вче­ра укол. Я по­шел со всем клас­сом в му­зей Нам на­до бы­ло уз­нать о пер­вых ти­му­ров­цах. Мы по­ш­ли в му­зей, но, ког­да при­шли мы уз­на­ли, что он за­крыт на ре­монт. Мы все ут­ро хо­ди­ли по го­ро­ду в по­ис­ка дру­го­го му­зея. Но ни­че­го не най­дя по­ш­ли до­мой.

В шко­ле ни­че­го то­го о чем мож­но на­пи­сать не про­изо­ш­ло. Я по­нял, что Блу­дов мне не мо­жет быть на­сто­я­щим дру­гом. А дру­гом из на­ше­го клас­са мо­жет быть толь­ко Кий­ло Ва­ся. По­сле шко­лы я вы­учил уро­ки и к нам при­шел дя­дя Иван (так я бу­ду те­перь на­зы­вать ма­ми­но­го то­ва­ри­ща). По­том мы по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор, я по­чи­тал и лег спать. (Днев­ник я пи­шу ут­ром)

17/IV-74 г.

В шко­ле, на уро­ке рус­ско­го язы­ка ме­ня ка­жет­ся на­ча­ла спра­ши­вать, но оцен­ки не по­ста­ви­ла. По­сле шко­лы я сде­лал уро­ки и ма­ма по­ш­ла к те­бе Рае. Ког­да она уш­ла, к нам при­шла те­тя Рая. А я по­шел ка­тать­ся на ве­ло­си­пе­де. По­том при­шла ма­ма и на­ча­ла раз­го­ва­ри­вать с те­тей Ра­ей о дя­де Ива­не. (…) По­том она уш­ла, я по­ел, по­чи­тал кни­гу и лег спать

18/IV-74 г.

Се­го­дня я по ис­то­рии и ма­те­ма­ти­ке по­лу­чил пя­тер­ки. Ког­да я при­шел до­мой, к нам при­шли дя­дя Иван, те­тя Рая и те­тя Не­ля. Мы по­ели, по­раз­го­ва­ри­ва­ли, по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор. По­том все уш­ли. По­след­ним ушел дя­дя Иван. Он дол­го смо­т­рел хок­кей. По­том я раз­дел­ся и лег спать.

…На­до че­ст­но жить, мно­го тру­дить­ся и креп­ко лю­бить эту ог­ром­ную сча­ст­ли­вую зем­лю, ко­то­рая зо­вет­ся Со­вет­ской стра­ной.

                                                                                              Ар­ка­дий Гай­дар.

Са­мое до­ро­гое у че­ло­ве­ка — это жизнь. Она да­ет­ся ему один раз, и про­жить ее на­до так, что­бы не бы­ло му­чи­тель­но боль­но за бес­цель­но про­жи­тые го­ды, что­бы не жег по­зор за под­лень­кое и ме­лоч­ное про­шлое и что­бы, уми­рая, смог ска­зать: вся жизнь и все си­лы бы­ли от­да­ны са­мо­му пре­крас­но­му в ми­ре — борь­бе за ос­во­бож­де­ние че­ло­ве­че­ст­ва.

                                                                                           Н. А. Ос­т­ро­вский.

Жизнь це­нит­ся не за дли­ну, но за со­дер­жа­ние.

                                                                                                               Се­не­ка.

Храб­ный — это не тот….. ко­то­рый не бо­ит­ся, а хра­б­рый тот, ко­то­рый уме­ет свою тру­сость по­да­вить

                                                                                              А. С. Ма­ка­рен­ко.

На­до быть яс­ным ум­ст­вен­но, чи­с­тым нрав­ст­вен­но и оп­рят­ным фи­зи­че­с­ки.

                                                                                                        А. П. Че­хов.

…Без тру­да не мо­жет быть чи­с­той и ра­до­ст­ной жиз­ни.

                                                                                                        А. П. Че­хов.

Ни­ког­да еще не­ве­же­ст­во ни­ко­му не по­мог­ло!

                                                                                                           К. Маркс.

По­ра пе­ре­стать ждать не­о­жи­дан­ных по­дар­ков от жиз­ни, а са­мо­му де­лать жизнь.

                                                                                                    Л. Н. Тол­стой.

…Са­мой ве­ли­кое сча­с­тье в жиз­ни че­ло­ве­ка — это те чув­ст­ва, ко­то­рые ты мо­жешь дать лю­дям и лю­ди те­бе — твои близ­кие и да­ле­кие, те­бе по­доб­ные.

                                                                                             Ф. Дзер­жин­ский.

9/IV-74.

Про­ис­ше­ст­вий осо­бен­ных не бы­ло. Се­го­дня ма­ма мне ска­за­ла, что­бы я вы­пи­ши из кни­ги «По­зна­ние про­дал­жа­ет­ся» сло­ва зна­ме­ни­тых лю­дей. Я так и сде­лал, они на­пи­са­ны в мо­ем днев­ни­ке вы­ше. Вот то о чем я мо­гу на­пи­сать се­го­дня.

20/IV-74.

Се­го­дня мы не учи­лись. Се­го­дня был все­со­юз­ный, Ле­нин­ский, ком­му­ни­с­ти­че­с­кий суб­бот­ник. Мы со­бе­ра­ли под лив­нем и гра­дом мук­ку­ло­ту­ру и ме­та­ло­ло­лом. По­том я при­шел до­мой ус­та­лый, вклю­чил те­ле­ви­зор и лег на ди­ван от­дах­нуть. Но от­ды­хать мне дол­го не при­шлось. Ко мне за­ехал то­ва­рищ на ве­ло­си­пе­де, и пред­ло­жил по­ехать кать­ся. Я вы­ехал и мы по­еха­ли к мо­ей пле­мян­ни­це. Я ей ска­зал что нуж­но и мы по­еха­ли до­мой. До­ма я стал смо­т­реть те­ле­ви­зор, бы­ла пе­ре­да­ча «для вас ро­ди­те­ли». В ней го­во­ри­ли что ча­с­то юно­ши и де­вуш­ки за­во­дят се­бе днев­ни­ки. В них они не опи­сы­ва­ют свои по­ступ­ки, а об­суж­да­ют их: пра­виль­но по­сту­пи­ли или не пра­виль­но. Я по­чув­ст­во­вал, что я де­лаю не так. Я опи­сы­ваю свои по­ступ­ки, но не об­суж­даю их. По­том к нам при­шел дя­дя Иван, мы по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор и я лег спать.

21/IV-74 го­да

Ут­ром мы с ма­мой по­ш­ли «ла­зить» по ма­га­зи­нам. (Се­го­дня вос­кре­се­нье). По­та мы по­ш­ли в цирк. (у нас бы­ли за­ра­нее куп­ле­ны бе­ле­ты на 12 ча­сов) Ког­да мы за­шли на тер­ри­то­рию цир­ка я ку­пил се­бе мо­ро­же­ное на свои день­ги. В цир­ке бы­ла про­грам­ма НЕ ОЧЕНЬ ХО­РО­ШАЯ. По­сле цыр­ка мы по­ш­ли к те­те Рае. Там ма­ма по­го­во­ри­ла с ней, а я с Жо­ри­ком, и мы по­ш­ли до­мой. До­ма я по­чи­тал кни­гу, по­смо­т­рел те­ле­ви­зор и по­шел де­лать тур­ник. Де­лал его я до тем­на но так и не до­кон­чил. По­том я по­щи­тал свои день­ги и ос­тал­ся не до­во­лен так-как у ме­ня их бы­ло ут­ром боль­ше чем сей­час. Я по­про­сил у ма­ме. Но она не­да­ла и на­ча­ла ме­ня ру­гать. Я сел на ди­ван, за­тк­нул уши и на­чал со спо­кой­ным ви­дом чи­тать кни­гу. Это ма­му сов­сем ра­зо­зли­ло. Она по­до­шла ко мне да­ла оп­ле­у­ху и ото­шла. (Да, я за­был на­пи­сать, что ког­да она ме­ня ста­ла ру­гать, я взял свои день­ги и стук­нув по­ло­жил их на стол и ска­зал: «На, жри!») Я ото­тк­нул уши и ска­зал «Еще я те­бя бу­ду слу­шать!» (за­чем я это ска­зал, ду­рак!!!) Ма­ма по­до­шла ко мне, да­ла не­сколь­ко оп­ле­ух и по­ста­ви­ла на ко­ле­ни. Я сто­ял так до тех пор по­ка ма­ма не ска­за­ла со зло­бой: «Ло­жись спать!» Но я про­дол­жал сто­ять. Ма­ма по­вто­ри­ла. Я ска­зал, что я свое от­стою, но по­том все та­ки по­ту­шил свет и лег спать. Но этим ма­ма не ог­ра­ни­че­лась она ска­за­ла: «Вот ум­ру я но­чью, тог­да бу­де­те пла­кать но бу­дет по­зд­но». Я по­ле­жав не­мно­го и по­бо­ров се­бя по­про­сил про­ще­ния. Ма­ма на­ча­ла «чи­тать «но­та­ции». Я за­ку­тал­ся в оде­я­ло и за­снул.

22/IV-74.

Еще до то­го, как я на­чал свой днев­ник, и ког­да я чи­таю, и ког­да ем, в шко­ле и до­ма, в круж­ке в и го­ро­де — вез­де ко мне при­хо­дит мысль — на­пи­сать кни­гу. Я на­чал свой днев­ник, что­бы про­ве­рить: мо­гу ли я хо­ро­шо, ин­те­рес­но, кра­си­во пи­сать. Но чем боль­ше я пи­шу днев­ник, тем боль­ше я по­ни­маю — я не мо­гу пи­сать хо­ро­шо, кра­си­во, без «что­бы», «по­том», «по­сле», «ког­да».

В шко­ле я по ис­то­рии по­лу­чил «5». По ма­те­ма­ти­ке я ста­ра­юсь ис­пра­вить «4», а по рус­ско­му «3». Это мне на­до, что­бы стать от­лич­ни­ком. Из шко­лы я при­шел ус­та­лый. (Ой, я за­был на­пи­сать, что, с ма­мой я уже по­ми­рил­ся по­сле вче­раш­не­го.) По­ев я сде­лал уро­ки, и лег по­рань­ше спать.

23/IV-74 г.

Се­го­дня я встал ра­но. Вы­шел во двор и на­чал де­лать тур­ник. По­том я по­шел в кру­жок. Там мы иг­ра­ли в пи­о­нер­бол. По­сле круж­ка я за­бе­жал до­мой, взял кни­ги и по­бе­жал в биб­ли­о­те­ку. Но она бы­ла за­кры­та. (Се­го­дня был вы­ход­ной). До­ма я до­де­лал тур­ник и за­шел в ко­ри­дор. Я за­жег га­зо­вую печ­ку и по­ста­вил на нее ка­с­т­рю­лю с бор­щем. Зай­дя в ком­на­ту я сел на ди­ван и на­чал пи­сать днев­ник за «22/IV-74 г.» По­том я вы­шел в ко­ри­дор, по­ту­шил печ­ку, взял ка­с­т­рю­ли и ког­да я под­нес ее к две­ри в ком­на­ту у ме­ня из рук вы­ско­чи­ла од­на руч­ка ка­с­т­рю­ли. Го­ря­чий борьщь вы­лил­ся мне на паль­цы ле­вой но­ги. Ос­таль­ное про­изо­ш­ло с бы­с­т­ро­той мол­нии. Я вскрик­нул как ре­за­ный, про­ска­зал на од­ной но­ге до рас­кла­диш­ки и об­рат­но, и вспом­нив что ма­ма мне го­во­ри­ла что ожег на­до бы­с­т­ро за­со­вы­вать в хо­лод­ную во­ду. Я бы­с­т­ро су­нул свою но­гу пря­мо в но­с­ке в хо­лод­ную во­ду. Так я дер­жал при­мер­но 41 се­кун­ду. По­том я сно­ва снял но­сок и уви­де, что ко­жа с паль­цев сла­зи­ет, как чу­лок. Я опять опу­с­тил в хо­лод­ную во­ду. По­том я за­шел в ком­на­ту и при­шла ба­буш­ка. Она уб­ра­ла про­ли­тый борщ и по­ло­жи­ла но­гу в во­ду. По­том я хо­те­ла пой­ти в шко­лу, но ба­буш­ка не пу­с­ти­ла. По­том ба­буш­ка по­ш­ла к ма­ме на ра­бо­ту. Ког­да она вер­ну­лась с ма­мой к нам при­ехо­ла ско­рая по­мощ. Врач вы­пи­сал мазь и уе­хал. На опи­са­ние все­го ос­таль­но­го уй­дет мно­го ме­с­та и я на­пи­шу крат­ко. Ма­ма уха­жи­ва­ла за мо­ей но­гой, мы по­смо­т­ре­ли те­ле­ви­зор и я лег спать.

24/IV-74.

За ночь мой ожег не­мно­го за­жил. И я уже мог хо­дить поч­ти не чув­ст­вуя бо­ли. Хо­тя я не по­шел в кру­жек, но все-та­ки я по­шел в шко­лу. В шко­ле по лит-ре я по­лу­чил «5» и по мат-ке «5». Я чув­ст­вую, что класс­ный ру­ко­во­ди­тель Юрий Алек­сан­д­ро­вич, он же учи­тель ма­те­ма­ти­ки хо­чет ме­ня вы­ве­с­ти в от­лич­ни­ки и из-за каж­до­го пу­с­тя­ка ста­вит мне в жур­нал «5». По­сле уро­ков нам раз­да­ва­ли но­вые учеб­ни­ки для 5-то­го клас­са. Мне до­ста­лось все­го три учеб­ни­ка, хо­тя я день­ги на них здал 8-й. Я ду­мал: «Я же не ви­но­ват что моя фа­ми­лия не на «А», а на «К». По­че­му-то дво­еч­ни­ку Алек­сей­чен­ко до­ста­лись 4 учеб­ни­ка. Моя пер­вая уче­тель­ни­ца Юлия Кузь­ми­нич­на бы­ла спра­вед­ли­вее. Она вы­да­ва­ла учеб­ни­ки по оцен­кам.»

25/IV-74 г.

С се­го­дняш­не­го дня мы по­ка не бу­дем хо­дить в кру­жок до 6/V-74 г., по­то­му что наш тре­нер уе­ха­ла в дру­гой го­род на со­рев­но­ва­ния. Все ут­ро я чи­тал кни­гу и смо­т­рел те­ле­ви­зор и да­же не­мно­го по­ко­тал­ся на ве­ло­си­пе­де. В шко­ле ни­че­го осо­бен­но­го не про­изо­ш­ло. Пе­ре­мен­ки я с Ва­сей сто­ял у ок­но и гля­дел на улиц. И еще я уз­нал, что ме­ня за­в­т­ра спро­сят по ма­те­ма­ти­ки. По­сле шко­лы я сде­лал уро­ки, по­гу­лял, по­смо­т­рел те­ле­ви­зор, по­чи­тал и лег спать.

26/IV-74 г.

Все ут­ро я ка­тал­ся на ве­ло­си­пе­де и чи­тал кни­гу. В шко­ле по ма­те­ма­ти­ке ме­ня не про­си­ли. Но за­в­т­ра на­вер­но спро­сят. На физ-ре я не был из-за сво­ей но­ги. В то вре­мя как все иг­ра­ли и бе­га­ли трид­ца­ти­ме­т­ров­ку я иг­рал со сво­им ма­лень­ким мя­чом: бро­сал его в коль­цо или про­сто ки­дал в стен­ку. Весь тре­тий и чет­вер­тый уро­ки мы пи­са­ли со­чи­не­ние. Я за­был на­пи­сать, что я по­те­рял свой блок­нот, а в нем щивр, обя­за­тель­ст­ва, пла­ны, де­ви­зы, и раз­ные за­пи­си — вы­пи­с­ки из книг. По­сле шко­лы я вы­учил уро­ки и стал смо­т­реть те­ле­ви­зор. В это вре­мя к нам при­шел дя­дя Иван. Я смо­т­рел те­ле­ви­зор и од­но­вре­мен­но чи­тал. По­смо­т­рев те­ле­ви­зор мы лег­ли спать: я с ма­мой на ди­ва­не, дя­дя Иван на кро­ва­ти, а ба­буш­ка в ко­ри­до­ре на рас­кла­душ­ке.

27/IV-74.

В шко­ле по при­ро­до­ве­де­нию я по­лу­чил «5-». Ми­нус за то, что я не умею кра­си­во пе­ре­ска­зы­вать. Ве­че­ром к нам при­шел дя­дя Иван. Ма­ма по­ссо­ри­лась с ним из-за то­го, что она из-за не­го си­дит весь день до­ма, а он не при­хо­дит. По­том я по­чи­тал кни­гу и мы лег­ли спать.


Дневник одного мальчика, 1

30/III-1974 г.

Я не знаю как на­чать мой 1-й в жиз­ни днев­ник. И ре­шил на­чать со сво­ей про­шлой, ма­лень­кой би­о­гра­фии.

Я ро­дил­ся в 1964* го­ду 24 ян­ва­ря. В пер­вом клас­се я за­пи­сал­ся в сто­ляр­ный кру­жок. Я хо­тел все вре­мя за­ни­мать­ся в этом круж­ке все вре­мя, но у нас сме­ни­ли ру­ко­во­ди­те­ля и я ушел от­ту­да. По­том я за­пи­сал­ся в кру­жок по прыж­кам в во­ду. Там я за­во­е­вал 2-й юно­ше­с­кий раз­ряд. Боль­ших ус­пе­хов я по­ка не до­бил­ся, но я ста­ра­юсь за­ни­мат­ся в этой сек­ции и не хо­чу ее бро­сать. В на­сто­я­щее вре­мя я в ней про­дол­жаю за­ни­мат­ся. На­счет уче­бы я хо­ро­шист и ста­ра­юсь по­лу­чить в чет­вер­ти по рус­ско­му ис­пра­вить «4» на «5». Вот по­жа­лу­юй и все что я мо­гу на­пи­сать о мо­ей би­о­гра­фии. Се­го­дня мне при­шла в го­ло­вы эта идея пи­сать днев­ник, по­то­му что я чи­тал кни­гу Ана­то­лия Алек­си­на «Ве­се­лые по­ве­с­ти». Там все ре­бя­та та­кие как я и стар­ше ве­ли свои днев­ни­ки. И я то­же за­хо­тел ве­с­ти свой днев­ник.

31/III-1974 г.

Вот и кон­чил­ся по­след­ний день ве­сен­них ка­ни­кул, по­след­ний день пер­во­го ме­ся­ца вес­ны — мар­та. Та­кое вступ­ле­ние я зде­ла к опи­са­нию се­го­дняш­не­го дня.

Но я хо­тел сде­лать вот это вступ­ле­ние: «Толь­ко что я ото­рвал с от­рыв­но­го ка­лен­да­ря день 31 мар­та…» Но я не сде­лал это вступ­ле­ние по­то­му, что ме­ня опе­ре­ди­ла

 ма­ма, она ото­рва­ла этот ли­с­ток впе­ред ме­ня.

Ут­ром я не знал что бу­ду по­том пи­сать в свой днев­ник так как день на­чал­ся без осо­бен­ных про­ис­ше­ст­вий. К нам при­шла те­тя Рая и они уш­ли с мо­ей ма­мой «ла­зить по ма­га­зи­нам». Я сел и на­чал чи­тать кни­гу, но я чи­тал как-то без ин­те­ре­са и чи­тать во­об­ще не хо­те­лось. Тог­да я вклю­чил те­ле­ви­зор и стал смо­т­реть спек­такль. Но спек­такль ско­ро кон­чил­ся и сно­во бы­ло скуч­но и не­че­го де­лать. Тог­да я по­шел на ули­цу и стал ко­пать ого­род. (Я ко­пал ого­род на ули­це так как во дво­ре ого­род был вско­пан, его поч­ти весь вско­па­ла ма­ма, ее про­ду­ло, зем­ля бы­ла сы­рая и у нее на­чал­ся ра­ди­ку­лит) я не­мно­го вско­пал и вско­ре при­шла ма­ма. Мы за­шли в дом. Я на­чал де­лать пла­нёр (его мне по­да­ри­ли на 23 фе­в­ра­ля.) Ско­ро на­ча­лась 2-я се­рия филь­ма «Вой­на и мир». По­том я опять де­лал пла­нёр, чи­тал до ве­че­ра. По­том на­сту­пил ве­чер и я сел пи­сать свой днев­ник, смо­т­реть те­ле­ви­зор и сно­ва чи­тать.

Вот по­жа­луй и все что я мо­гу на­пи­сать о се­го­дняш­нем дне в сво­ем днев­ни­ке.

1/IV-74 г.

Се­го­дня ут­ром я как все­гда по­шел в кру­жок. В бас­сей­не бы­ла хо­лод­ная и мы толь­ко ку­па­лись. Мне очень хо­те­лось пры­гать, но не пры­гал. Во­об­ще мне ка­жет­ся что Та­ть­я­на Алек­сан­д­ров­на (наш тре­нер) ду­ма­ет, что у ме­ня нет спо­соб­но­с­тей к прыж­кам в во­ду. Ког­да я при­шел до­мой, я сра­зу по­шел в биб­ли­о­те­ку. Там я взял 3 кни­ги. До шко­лы я учил уст­ные уро­ки. В шко­ле я на всех уро­ках тя­нул ру­ки. Хо­тел, что­бы я по­лу­чил 4 пя­тер­ки, но по­лу­чил все­го 3 пя­тер­ки по при­ро­до­ве­де­нию, ма­те­ма­ти­ки и по ис­то­рии. На 4-м уро­ке по рус­ско­му мы пи­са­ли со­чи­не­ние и до­пи­сать его за­да­ли на дом До­ма я весь ве­чер со­чи­нял и днев­ник я не­на­пи­сал ка по­ло­же­но в 9 ча­сов ве­че­ра 1/IV-74. А ут­ром 2/IV-74. И спать я лег очень по­зд­но, да­же и не про­чи­тая и де­ся­ти стра­ниц из кни­ги «Ро­бин­зон Кру­зо». А я дол­жен чи­тат в мо­ей 4-м клас­се по 40 стра­ниц и боль­ше.

2/IV-74 г.

Ут­ром я не по­шел в кру­жек по­то­му, что все вре­мя ри­со­вал, схо­дил в па­рик­ма­хер­скую, чи­тал. Я уже пи­сал, что вче­ра я рвал­ся от­ве­чать и по­лу­чил 3 пя­тер­ки. Но се­го­дня я то­же хо­тел от­ве­чать. Но, ког­да ме­ня вы­зва­ли по рус­ско­му к до­с­ке ра­зо­брать имя при­ла­га­тель­ное как часть ре­чи я рас­те­рял­ся и по­лу­чил «3» хо­тя на зу­бок знал по­ря­док раз­бо­ра. По­сле рус­ско­го у нас был урок физ-ры. Там нам объ­я­ви­ли оцен­ки за тре­тью чет­верть, у ме­ня в чет­вер­ти сто­я­ло пять, как и по при­ро­до­ве­де­нию и по ис­то­рии На сле­ду­ю­щих уро­ках осо­бен­ных про­ис­ше­ст­вий не бы­ло. По­сле шко­лы ког­да я при­шел до­мой к нам при­шла те­тя Не­ля — по­дру­га мо­ей ма­мы. Она с ма­мой ела борщ и пи­ла чай. Я по­ка учил уро­ки. По­том она уш­ла и я на­чал чи­тать кни­гу «Ро­бин­зон Кру­зо» По­сле это­го я на­чал пи­сать свой днев­ник, по­том опять бу­ду чи­тать, а по­сле ля­гу спать.

3/IV-74.

Се­го­дня я да­же не знаю что пи­сать в сво­ем днев­ни­ке так, как осо­бен­ны про­ис­ше­ст­вий не бы­ло. Ут­ром я как все­гда по­шел в кру­жок. Там ме­ня встре­тил мой то­ва­рищ. Он по­вел ме­ня к на­ше­му прыж­ко­во­му ба­сей­ну и по­ка­зал что там во­ду сов­сем спу­с­ти­ли и на дне вид­но что-то по­хо­жее на мое про­во­лоч­ное коль­цо, ко­то­рое кто-то за­ки­нул ту­да еще ле­том. По­сле круж­ка я при­шел как все­гда до­мой, при­го­то­вил уст­ные уро­ки, по­чи­тал кни­гу и по­шел в шко­лу. По­сле шко­лы, ког­да я при­шел до­мой мне ма­ма при­под­нес­ла сур­приз. Она мне ку­пи­ла но­вые, рас­кле­шен­ные «те­ха­сы». По­том на­чав учить уро­ки я спо­хва­тил­ся, что нет учеб­ни­ка ма­те­ма­ти­ки. Ма­ма все вре­мя мне го­во­ри­ла, что я рас­тре­па. И сей­час это под­твер­ди­лось. Я вспом­нил что с то­ва­ри­щем по пар­те мы все­гда учем­ся по од­но­му учеб­ни­ку, вер­нее ска­зать учим­ся один день по его учеб­ни­ку дру­гой день по мо­е­му. Се­го­дня как раз мы учи­лись по мо­е­му. Он на­вер­ное по ошиб­ке взял се­бе в порт­фель мой учеб­ник. Ну за­в­т­ра бу­дет вид­но. По­сле шко­лы я сбе­гал к Дим­ке, взял у не­го учеб­ник ма­те­ма­ти­ки, вы­учил уро­ки и от­нес учеб­ник По­том я чи­тал, пи­сал свой днев­ник, по­пью чай и ля­гу спать.

4/IV-74 г.

Се­го­дня я очень по­зд­но на­чал пи­сать свой днев­ник, по­то­му что нам за­да­ли на дом из­ло­же­ние, ко­то­рое на­зы­ва­ет­ся «со­ба­чье бла­го­род­ст­во». Но нач­ну по по­ряд­ку. Ут­ром я по­шел в кру­жек в круж­ке мы как все­гда пры­га­ли в на­ча­ле за­ня­ти пры­гать в во­ду. У ме­ня не по­лу­ча­ют­ся два прыж­ка: щу­ка на­зад и саль­то. По­то­му что я под­се­ка­юсь. И во­об­ще я за­ме­чаю что у ме­ня нет спо­соб­но­с­тей к прыж­кам в во­ду. Я мо­гу пой­ти в лю­бой дру­гой кру­жок, но я не знаю что ме­ня так удер­жи­ва­ет в этой сек­ции. На уро­ке физ-ры мне пред­ла­га­ет учи­тель­ни­ца ид­ти на гим­на­с­ти­ку. На уро­ке лит-ры мне пред­ла­га­ют ид­ти в ли­те­ра­тур­ный кру­жок. Но не­ку­да я ид­ти по­ка не со­би­ра­юсь. В шко­ле ни­че­го осо­бен­но­го не про­ис­хо­ди­ло. Толь­ко на рус­ском нам за­да­ли на дом из­ло­же­ние. По­сле шко­лы к нам при­шла те­тя Ню­ся она по­го­во­ри­ла с ма­мой, а я по­ка чи­тал кни­гу. По­том пи­сал из­ло­же­ние чи­тал, пил чай, пи­сал днев­ник и по­том бу­ду спать. Я за­был на­пи­сать, что то­ва­рищ дей­ст­ви­тель­но по ошиб­ке взял мой учеб­ник ма­те­ма­ти­ки. Я за­бра у не­го учеб­ник об­рат­но.

5/IV-74 г.

Я не знаю что да­же се­го­дня пи­сать, так, как ни­че­го осо­бен­но­го се­го­дня не про­изо­ш­ло. По­сле круж­ка я по­шел в шко­лу. В шко­ле на уро­ке рус­ско­го язы­ка нам объ­я­ви­ли оцен­ки по дик­тан­ту. Я по­лу­чил «4». У нас не бы­ло 2-х уро­ков ли­те­ра­ту­ры и физ­куль­ту­ры. По­сле шко­лы я учил уро­ки, чи­тал кни­гу, и смо­т­рел те­ле­ви­зор.

6/IV-74 г.

В шко­ле у нас бы­ло все­го три уро­ка, как все­гда бы­ва­ет по суб­бо­там. По­сле уро­ков бы­ло ро­ди­тель­ское со­бра­ние. Там объ­я­ви­ли оцен­ки за тре­тью чет­верть. У ме­ня бы­ли все пя­тер­ки. Я ре­шил стать и в чет­вер­той чет­вер­ти от­лич­ни­ком. Вот по­жа­луй и все, что я мо­гу на­пи­сать о се­го­дняш­нем дне.

7/IV-74 г.

Се­го­дня я рас­щи­ты­вал по­доль­ше по­спать, но ко мне в 8 ч. за­шел мой то­ва­рищ Игорь Во­ро­бь­ев и пред­ло­жил, что­бы я с ним по­шел в го­род по­ку­пать джин­сы или те­ха­сы. Мы хо­ди­ли по ма­га­зи­нам и па­лат­ка до 12 ча­сов спра­ши­вая по оче­ре­ди у про­дав­щиц: «У вас джин­сы или те­ха­сы есть?» Но ни­где мы так и не ку­пи­ли не то­го ни дру­го­го. Ког­да мы со­шли на ос­та­нов­ке Го­го­ля, то я уви­дел, как на ос­та­нов­ке ав­то­бу­са, ко­то­рый идет в го­род, идут ма­ма и те­тя Рая. Я ок­лик­нул их, и они мне крик­ну­ли, что­бы я шел с ни­ми в го­род. В го­ро­де мы хо­ди­ли по ма­га­зи­нам. По­том они по­ш­ли в ки­но, а я по­шел до­мой смо­т­реть фильм «Вой­на и мир». Ос­та­ток дня я про­вел так: мыл пол, хо­дил в ма­га­зин, чи­тал кни­гу, по­вто­рял уро­ки, чи­тал, смо­т­рел те­ле­ви­зор.

8/IV-74г.

В шко­ле на уро­ке ма­те­ма­ти­ки я по­лу­чил пя­тер­ку. По­сле шко­лы ма­ма мне ска­за­ла: «По­че­му это те­бя учи­тель ма­те­ма­ти­ки все вре­мя спра­ши­ва­ет и спра­ши­ва­ет? Вот бу­дут кон­троль­ные еще 4-к на­хва­та­ешь». Сде­лав пись­мен­ные уро­ки я на­чал. Я по­шел на ули­цу, что­бы по­мочь в чем ни­будь ма­ме. Она мне ска­за­ла что­бы я де­лал ящик для по­ми­дор, но я от­ка­зал­ся. Тог­да я по­шел на ули­цу, за­лез на де­ре­во, ма­ма мне по­да­ла пи­лу и я на­чал пи­лить вет­ку, ко­то­рая ме­ша­ет рас­ти ма­лень­ким де­рев­цам. До тем­на я пи­лил стоя на од­ной но­ге. По­том, ког­да вет­ка бы­ла спи­ли­на я слез с де­ре­ву, у ме­ня од­на на­га очень силь­но дро­жа­ла. Ког­да я при­шел до­мой я на­чал вы­пол­нять за­да­ние по ри­со­ва­нию. До 11-и ча­сов я ри­со­вал и по­том сов­сем ус­тав лек спать и за­снул как уби­тый да­же не пи­сав днев­ник рас­чи­ты­вая на­пи­сать его ут­ром сле­ду­ю­ще­го дня.

9/IV-74.

До круж­ка я ри­со­вал и пи­сал днев­ник за вче­раш­ний день. В круж­ке мы не за­ни­ма­лись в бас­сей­не, а пры­га­ли на ба­ту­те. По­сле круж­ка я чи­тал. В шко­ле осо­бен­ных про­ис­ше­ст­вий не бы­ло. По­том я учил уро­ки, чи­тал кни­гу и смо­т­рел те­ле­ви­зор. Я мно­го о се­го­дняш­нем дне не пи­шу, по­то­му, что я силь­но хо­чу спать.

10/IV-74

В 7 ча­сов ут­ра я встал, сде­лал за­ряд­ку и все ос­таль­ное вре­мя, ко­то­рое ос­та­лось до круж­ка я чи­тал кни­гу. В круж­ке мы не­мно­го по­пры­га­ли, а и це­лый час ку­па­лись. (это вре­мя нас то­пи­ли маль­чиш­ки из стар­шей груп­пы.) По­сле ку­па­ния мы не мно­го по­пла­ва­ли на вре­мя 25 ме­т­ро­вку и 50 ме­т­ро­вку. По­том мы по­ш­ли в раз­де­вал­ку. Я оде­вал­ся очень дол­го. Ког­да поч­ти все уш­ли, я уви­дел, что кто-то ос­та­вил плав­ки. Я бы­с­т­ро одел­ся, взял плав­ки, и бы­с­т­рей по­бе­жал до­го­нять маль­чи­шек. Я бе­жал так бы­с­т­ро, что да­же не чу­ял бо­ли в пят­ке (у ме­ня бо­ле­ла ле­вая пят­ка.) На­ко­нец, ми­нут че­рез 10 я их до­гнал. Ока­за­лось, что ни­кто пла­вок не за­бы­вал и я взял чу­жие плав­ки. (Воз­мож­но это бы­ли плав­ки тре­не­ра по­то­му что они бы­ли очень боль­шие.)

Маль­чиш­ки мне по­со­ве­то­ва­ли, что­бы я за­в­т­ра при­нес их в кру­жок. Но до­ма я се­бе ме­с­та не на­хо­дил. Все-та­ки я по­бе­жал в кру­жок с плав­ка­ми и от­дал их убор­щи­це. От­ту­да я шел вя­лый, по­то­му что бы­ло не­из­ве­ст­но воз­вра­тят ли их хо­зя­и­ну. В шко­ле по лит-ре я по­лу­чил 5. По­сле шко­лы я на­ко­лол дров, по­чи­тал кни­гу, по­пил чай и по­рань­ше лег спать.

11 IV-74 г.

В круж­ке мы пры­га­ли на ба­ту­те. У ме­ня ни­че­го не по­лу­ча­лось из-за под­сеч­ки. Тре­нер мне ска­за­ла, что я на во­де бу­ду сту­кат­ся го­ло­вой об трамт­лин. Я на­чи­наю по­ду­мы­вать как-бы бро­сить этот кру­жок. В шко­ле я по кон­троль­ной ра­бо­те по ма­те­ма­ти­ке по­лу­чил «3». Вот и все что про­изо­ш­ло в этот день.

12/IV-74 г.

В круж­ке мы пры­га­ли на ба­ту­те. Я пры­гал мень­ше всех из-за под­сеч­ки. Та­ть­я­та Алек­сан­д­ров­на мне ска­за­ла: «Я те­бе не даю мно­го пры­гать, что­бы ты не за­учи­вал под­сеч­ку». Я по­ду­мал «Ес­ли я бу­ду ма­ло тре­ни­ро­вать­ся то как же я на­учусь пры­гать? Ведь под­сеч­ка то са­ма со­бой от ме­ня не уй­дет!» Но ни­че­го это­го в слух не ска­зал. По­том, ког­да мы сво­ра­чи­ва­ли ба­тут я сто­ял и не сво­ра­чи­вал. Тре­нер мне ска­за­ла: «Сво­ра­чи­вай ба­тут». Я от­ве­тил: «Я ведь мень­ше мень­ше всех пры­гал». Она ска­за­ла то же са­мое, что я на­пи­сал вы­ше. Я все та­ки не­мно­го по­мог свер­нуть ба­тут.

По­сле круж­ка я схо­дил в биб­ли­о­те­ку и все ос­таль­ное вре­мя чи­тал кни­гу. В шко­ле, на уро­ке ма­те­ма­ти­ки мы изу­ча­ли но­вую те­му. Де­ле­ние де­ся­тич­ной дро­би на 10, 100, 1000, Ґ» Весь 2-й урок физ-ры мы иг­ра­ли в фут­бол. По­ло­ви­ны 3-го уро­ка не бы­ло. 4-го уро­ка, уро­ка лит-ры во­об­ще не бы­ло. Уче­тель­ни­ца уш­ла ку­да-то, и мы весь урок рас­ска­зы­ва­ли страш­ные ис­то­рии. Вот од­на из них, ко­то­рую рас­ска­зы­вал Игорь Блу­дов. «В од­ной церк­ве был глу­бо­кий, пу­с­той ко­ло­дец. Од­наж­ды ту­да за­гля­нул че­ло­век и умер, вто­рой за­гля­нул и то­же умер. И так не­сколь­ко че­ло­век. При­шла ми­ли­ция, один ми­ли­ци­о­нер по­лез ту­да и ска­зал, как дер­ну за ве­рев­ку так тя­ни­те. Все жда­ли, но ни­кто не дер­нул. Ког­да вы­та­щи­ли ве­рев­ку на ней не ко­го не бы­ло. То же слу­чи­лось и со 2-м мил­ли­ци­о­не­ром. тре­тий ска­зал: «За­вя­жи­те мне гла­за». Он взял фо­то­опа­рат и по­лез Его спу­с­ти­ли. Че­рез не­сколь­ко ми­нут его вы­та­щи­ли. Он ска­зал: «Я там все сфо­то­гра­фи­ло­вал не от­кры­вая глаз. Ког­да про­яви­ли плен­ку все кто не по­смо­т­рит на фо­то­гра­фию уми­ра­ли. Фо­то­гра­фию со­жг­ли. По­том не­ко­то­рые за­гля­ды­ва­ли в ко­ло­дец и сра­зу же от­хо­ди­ли. Они го­во­ри­ли что там ви­ден крас­ный ого­нек. И уми­ра­ли.» Вот и вся ис­то­рия.

По­сле шко­лы я учил уро­ки, жег ко­с­тер, смо­т­рел те­ле­ви­зор, чи­тал, и ло­жил­ся спать.

13/IV-74.

Се­го­дня ут­ром я по­шел в кру­жёк на суб­бот­ник. Там мы уби­ра­ли ли­с­тья и кам­ни на сво­ем уча­ст­ке. По­сле круж­ка я чи­тал кни­гу и гу­лял на ули­це. В шко­ле по рус­ско­му мы пи­са­ли кон­троль­ный дик­тант. На уро­ке ма­те­ма­ти­ки я по­лу­чил «5» и на уро­ке тру­да «5». О глав­ном про­ис­ше­ст­вии вче­раш­не­го, по­за­вче­раш­не­го и се­го­дняш­не­го дня я по­ка не пи­шу. О нем я на­пи­шу поз­же.


Книга буколик, 7

Бра­тия

Во­прос: — Же­ла­ешь ли спо­до­бить­ся ан­гель­ско­го об­ра­за и вме­нен­ну бы­ти лик мо­на­ше­ст­ву­ю­щих?

От­вет: — Ей, Бо­гу со­дей­ст­ву­ю­щу, че­ст­ный от­че.

Во­прос: — Воль­ною ли мыс­лию при­сту­пишь ко Гос­по­ду?

От­вет: — Ей, Бо­гу со­дей­ст­ву­ю­щу, че­ст­ный от­че.

Во­прос: — Не от не­кия ли нуж­ды и на­и­тия?

От­вет: — Нет, че­ст­ный от­че.

Во­прос: — Пре­бу­дешь ли в мо­на­с­ты­ре в по­ст­ни­че­ст­ве да­же до по­след­не­го тво­е­го из­ды­ха­ния?

От­вет ут­вер­ди­тель­ный. Как и на все по­сле­ду­ю­щие: о по­слу­ша­нии, тер­пе­нии, дев­ст­ве и це­ло­му­д­рии. Эти обе­ты по­ст­ри­га­е­мый в мо­на­хи обя­зу­ет­ся хра­нить до са­мой смер­ти.

Пе­ред по­ст­ри­гом, ко­то­рый про­ис­хо­дит обыч­но по­сле ве­чер­не­го бо­го­слу­же­ния, по­слуш­ник, об­ла­чен­ный в бе­лую ру­ба­ху, про­пол­за­ет на жи­во­те или на чет­ве­рень­ках до ам­во­на и триж­ды рас­ки­ды­ва­ет кре­с­том ру­ки по по­лу хра­ма. Триж­ды на­сто­я­тель ро­ня­ет на пол нож­ни­цы, как бы же­лая уз­нать твер­дость при­ни­ма­е­мо­го ре­ше­ния. За­тем, ког­да клок во­лос вы­ст­ри­жен, по­слуш­ник по­лу­ча­ет но­вое имя. И вме­с­те с ним па­ра­ман (че­ты­ре­ху­голь­ный плат), под­ряс­ник, по­яс, ря­су, ман­тию, сан­да­лии, кло­бук и чет­ки. Ночь ли, или пять дней и но­чей (по ста­ро­му треб­ни­ку), не сни­мая с го­ло­вы кло­бу­ка, со све­чой и кре­с­том в ру­ках, но­во­по­ст­ри­жен­ни­ки чи­та­ют мо­лит­вы. По­сле че­го мож­но снять кло­бук, вый­ти из хра­ма и при­вет­ст­во­вать свое но­вое имя и но­вую жизнь, в ко­то­рой толь­ко три пра­ви­ла: без­бра­чие, по­слу­ша­ние и не­стя­жа­тель­ст­во.

Так бы­ло ты­ся­чу лет на­зад, так и те­перь.

Я спра­ши­вал юных мо­на­хов и по­слуш­ни­ков о зна­че­нии слов «мо­на­ше­с­кий по­двиг», о до­б­ре и зле, о пре­ды­ду­щей из жиз­ни в ми­ру, о ны­неш­них со­блаз­нах и бре­ме­ни обе­тов. И ве­чер за ве­че­ром по­ни­мал: по­ст­риг — не удар то­по­ром по соб­ст­вен­ной судь­бе, а путь.

— От че­го они там спа­са­ют­ся, ска­жи­те на ми­лость? — щу­рил­ся на ме­ня Ми­хал Ми­ха­лыч, врач муж­ско­го от­де­ле­ния пси­хуш­ки, ку­да я по­шел на экс­кур­сию в по­след­ний день ко­ман­ди­ров­ки.

— Во­прос по­став­лен не­вер­но, — от­ве­чал я, во­ору­жен­ный пя­тью ве­че­ра­ми мо­на­с­тыр­ских бе­сед. — Не «от че­го», а «что». Ду­шу спа­са­ют. Ду­шу свою. Свою бес­смерт­ную ду­шу.

В мо­на­ше­ст­ве бра­тия не ви­дит по­дви­га. Убеж­де­ны: в ми­ру труд­нее. Но у каж­до­го свой крест.

— Счи­та­ют, что в мо­на­с­тырь ухо­дят толь­ко не­удач­ни­ки, урод­цы и им­по­тен­ты. Нет же. Про­сто каж­дый так или ина­че на сво­ем жиз­нен­ном пу­ти при­ни­ма­ет уси­лия, бо­рет­ся со сво­и­ми стра­с­тя­ми. Здесь эта борь­ба идет бо­лее кон­цен­т­ри­ро­ван­но, це­ле­на­прав­лен­но, что ли. Труд­но, ко­неч­но! Так не бы­ва­ет: по­ст­риг­ся, при­нял обе­ты и стал че­сать за­ты­лок: что же даль­ше? Вся вну­т­рен­няя ра­бо­та про­изо­ш­ла до. По­ст­риг — толь­ко ее внеш­няя фор­ма, — го­во­рит о. Ад­ри­ан.

Ему 24 го­да. Ле­нин­град. По­сле ар­мии ра­бо­тал в стро­и­тель­ной фир­ме, так слу­чи­лось, — в хра­ме св. муч. Ве­ры, На­деж­ды, Лю­бо­ви и ма­те­ри их Со­фии. За­тем стро­ил мо­на­с­тырь в Тер­ве­ни­чах. При­нял по­ст­риг год на­зад. Он — ке­ларь, то есть за­ни­ма­ет­ся про­до­воль­ст­вен­ной ча­с­тью. Еще и гид, ког­да в оче­ред­ной раз при­еха­ли школь­ни­ки, во­дил их по пу­с­тым хра­мам Тро­иц­кой ча­с­ти (там, где по пе­ри­ме­т­ру пси­хуш­ка) и рас­ска­зы­вал о бы­лом и бу­ду­щем ве­ли­ко­ле­пии мо­на­с­ты­ря.

— А ес­ли мо­нах за­пьет, или еще че­го по­ху­же?

— Один раз ска­жут, дру­гой. По­том на­пи­шут воль­ную, иди на все че­ты­ре сто­ро­ны, — объ­яс­нил мне 23-лет­ний брат Алек­сей, ря­со­фор­ный (уже име­ю­щий пра­во но­сить ря­су) по­слуш­ник.

— Бы­ли слу­чаи и по­ху­же. Мо­на­хи ухо­ди­ли в мир, об­за­во­ди­лись се­мь­ей. И вновь рва­ли с ми­ром, шли в мо­на­с­тырь, ста­но­ви­лись свя­ты­ми. По­то­му что мо­на­ше­ст­во это клей­мо.

Ма­ма бра­та Алек­сея ра­бо­та­ла на Ки­ров­ском за­во­де, отец ми­ли­ци­о­нер. Ко­раб­ле­с­т­ро­и­тель­ный ин­сти­тут, ув­ле­че­ние вос­точ­ны­ми ре­ли­ги­я­ми. На пя­том кур­се не стал пи­сать дип­лом, а ушел в мо­на­с­тырь. Сме­ет­ся:

— Вот при­хо­жан­ки оха­ют: как же вы, мол, та­кие мо­ло­дые, кра­си­вые и в мо­на­хи уш­ли? «А как же мо­на­хам кра­си­вы­ми не быть! — от­ве­чаю я им. — Мы же Бо­гу слу­жим. От­цу кра­со­ты».

Ког­да спро­сил его о бу­ду­щем по­ст­ри­ге, гла­за сверк­ну­ли:

— Го­рит все! Но тер­пи. Это уже как на­сто­я­тель ре­шит.

Ос­нов­ное мо­на­ше­с­кое по­слу­ша­ние бра­та Алек­сея — ус­тав­щик, сле­дит за пра­виль­ным со­блю­де­ни­ем ус­та­ва во вре­мя служб.

— А что, брат Алек­сей, — спра­ши­ваю, — по­ло­жим, за­хо­чет­ся вам апель­син ку­пить или книж­ку?

— Ци­т­ру­со­вые по­лез­ны. А на книж­ку мож­но де­нег у на­сто­я­те­ля ис­про­сить.

Ни соб­ст­вен­ных, ни кар­ман­ных, ни­ка­ких дру­гих де­нег, как и лич­но­го иму­ще­ст­ва, кро­ме одеж­ды, у мо­на­ше­ст­ву­ю­щих не во­дит­ся. И, го­во­рят, не нуж­ны они. Как и вся­кие дру­гие кан­да­лы: дач, ма­шин, лю­бо­вей и про­чих зем­ных при­ст­ра­с­тий. Да­же едят бы­с­т­ро не по­то­му, что вре­ме­ни нет, а что­бы не ус­лаж­дать­ся вку­сом, что грех.

Про­пу­с­кая тра­пе­зы и служ­бы (по­мни­те: «По­слу­ша­ние вы­ше…»), дня­ми и но­ча­ми на­про­лет тру­дит­ся в ико­но­пис­ной ма­с­тер­ской ма­туш­ка Ма­ка­рия, при­ехав­шая в мо­на­с­тырь из Тер­ве­ни­чей. Мир­ская про­фес­сия — ре­с­та­в­ра­тор аль­ф­рей­ной жи­во­пи­си. Ей 24 го­да, при­ня­ла по­ст­риг год на­зад, ни один из мо­на­ше­с­ких обе­тов не счи­та­ет об­ре­ме­ни­тель­ным.

— Толь­ко вот с не­стя­жа­ни­ем труд­но­ва­то. Но без книг не обой­тись.

Лю­бит Пуш­ки­на, лю­бит ико­но­пис­ца Ве­ре­ща­ги­на Ва­си­лия Пе­т­ро­ви­ча. Лю­бит слад­кое. По дис­ко­те­кам и ки­но не ску­ча­ет. По­друж­ка ее ре­ше­ние не по­ня­ла. И ро­ди­те­ли, го­во­рит, дол­го пе­ре­жи­ва­ли. Про­из­во­дит она впе­чат­ле­ние че­ло­ве­ка со­вер­шен­но са­мо­от­вер­жен­но­го.

— Ма­туш­ка, что бы вы ска­за­ли сво­ей по­друж­ке, ре­ши они ид­ти в мо­на­с­тырь?

— В од­но­ча­сье при­ни­мать та­кое ре­ше­ние нель­зя. Пусть при­едет, по­ра­бо­та­ет не­де­лю, ме­сяц… Я ра­бо­та­ла в мо­на­с­ты­ре не­сколь­ко лет. Ни­ско­леч­ко не осуж­даю тех, кто в ми­ру. Но мо­на­с­тырь — это иде­ал.

Го­ды до по­ст­ри­га мои но­вые зна­ко­мые счи­та­ют толь­ко при­бли­же­ни­ем к не­му, к иде­а­лу. Ни­кто из них не по­ка­зал­ся мне при­шиб­лен­ным, не­сча­ст­ным и за­тю­кан­ным: ни 36-лет­ний ие­ро­мо­нах Се­ва­с­ть­ян, ко­то­ро­му бы­ло ин­те­рес­но, смо­жет ли от­ка­зать­ся для ве­ли­кой це­ли от мел­ких стра­с­тей. Ни 23-лет­ний о. Алек­сандр, в про­шлом бок­сер и штан­гист, за­ве­ду­ю­щий ны­не хо­зяй­ст­вен­ной ча­с­тью и ко­ман­ду­ю­щий труд­ни­ка­ми. Да­же быв­шие зе­ки, ра­бо­та­ю­щие в мо­на­с­ты­ре, не сме­ют ему пе­ре­чить.

— Не мень­ший по­двиг — быть хо­ро­шим от­цом, вос­пи­ты­вать де­тей, и во­об­ще жить в этой стра­не, ес­ли жить че­ст­но не для се­бя, — го­во­рит о. Алек­сандр.

— Мир ра­бо­та­ет на са­мо­унич­то­же­ние. Но гром гря­нул — и му­жик по­шел в цер­ковь. По­то­му что во внеш­нем ми­ре по­мо­щи не най­ти. С пер­вых ша­гов в хра­ме Гос­подь, как ре­бен­ку, по­да­ет те­бе ру­ки. За­тем, ког­да ок­реп­нешь, от­ни­ма­ет их: иди сам! — го­во­рит ие­ро­мо­нах Се­ва­с­ть­ян.

Пе­ре­черк­нув оче­ред­ную стра­ни­цу днев­ни­ка, от­прав­ля­юсь в не­уроч­ный час в тра­пез­ную пить чай с мо­рош­кой. Поз­во­ле­но мне, гос­тю, та­кое по­слаб­ле­ние.

— Они кре­пят­ся. Но как им тя­же­ло, Гос­по­ди, как им тя­же­ло! Я-то ви­жу, — ка­ча­ла го­ло­вой Ни­на Дми­т­ри­ев­на.

И я вспом­нил, как один из мо­на­хов на сут­ки за­пер­ся в сво­ей ке­лье, не вы­хо­дил ни к тра­пе­зе, ни к Пра­ви­лам, ни на по­слу­ша­ние. Ка­кая и с кем борь­ба про­ис­хо­ди­ла там, из­ве­ст­но ему од­но­му.

Об­ре­те­ние

Вес­на 1641 го­да. Во дво­ре мо­на­с­ты­ря рас­чи­ща­ли пло­щад­ку под стро­и­тель­ст­во ка­мен­но­го хра­ма Пре­об­ра­же­ния Гос­под­ня. 17 ап­ре­ля в зем­ле от­кры­лась пе­ще­ра, сво­ды ко­то­рой сто­я­ли, ни­че­м не под­дер­жи­ва­е­мые. В ней гроб. Бра­тия, по­ве­ст­ву­ет древ­не­рус­ская ле­то­пись, «от­крыв ма­ло верх­ния до­с­ки гро­ба, со вся­ким опа­се­ни­ем (ис­трух­ла бо бе дска та) и ви­дев во гро­бе те­ло це­ло, ни чем не ру­ши­мо и ри­зы та­кож­ды це­лы и не тлен­ны, во ужа­се бысть ве­ли­це». Ког­да от­слу­жи­ли мо­ле­бен, те­ло пре­по­доб­но­го, на­хо­див­ше­го­ся во гро­бе 108 лет, по­кры­лось кап­ля­ми ми­ро и по воз­ду­ху раз­нес­лось бла­го­уха­ние. 30 ав­гу­с­та то­го же го­да, в при­сут­ст­вии ми­т­ро­по­ли­та Нов­го­род­ско­го Афо­ния, ар­хи­ман­д­ри­та Ху­тын­ско­го мо­на­с­ты­ря Ев­фи­мия, игу­ме­на Вя­жец­ко­го мо­на­с­ты­ря Ио­си­фа и все­го Со­фий­ско­го ду­хо­вен­ст­ва, при­быв­ше­го в мо­на­с­тырь, «ие­рарх снял схи­му и па­ра­ман, рас­кры­ли пер­си и ру­ки Пре­по­доб­но­го и удо­с­то­ве­ри­лись в не­тлен­но­с­ти те­ла и в том, что это бы­ли мо­щи пер­во­го игу­ме­на Свир­ской оби­те­ли Пре­по­доб­но­го Алек­сан­д­ра». Из-под ана­ла­ва бы­ла вид­на часть бо­ро­ды, а но­ги же ле­жа­ли как у но­во­по­чив­ше­го: пра­вая плюс­ною квер­ху, а ле­вая об­ра­ще­на в сто­ро­ну».

С фе­в­ра­ля 1919 го­да до 30 ию­ля 1998 го­да мо­щи на­хо­ди­лись в за­пас­ни­ках му­зея ка­фе­д­ры нор­маль­ной ана­то­мии ВМА. Это един­ст­вен­ный «экс­по­нат», ко­то­рый не был вклю­чен в ка­та­ло­ги ака­де­мии, со­став­лен­ные с чрез­вы­чай­ным пе­дан­тиз­мом. Од­но вре­мя его по­ка­зы­ва­ли сту­ден­там как при­мер ес­те­ст­вен­ной му­ми­фи­ка­ции. Вре­мя не кос­ну­лось те­ла и ли­ка пре­по­доб­но­го Алек­сан­д­ра Свир­ско­го, ко­то­ро­му, как гла­сит «Жи­тие», во­очию яви­лась Свя­тая Тро­и­ца.

Ле­том 1998 го­да мы уви­де­ли его та­ким, ка­ким он за­снул 500 лет то­му на­зад на до­с­ках сво­ей ке­льи. Пра­вая ру­ка ле­жит вдоль ту­ло­ви­ща, ле­вая — на жи­во­те. Ступ­ня пра­вой но­ги опи­ра­ет­ся на свод ле­вой. Ко­жа ян­тар­но-жел­тая, да­же гу­бы, да­же кры­лья но­са со­хра­ни­ли при­жиз­нен­ную кон­фи­гу­ра­цию. Экс­пер­ты, про­во­див­шие ан­т­ро­по­ло­ги­че­с­кие и ико­но­гра­фи­че­с­кие ис­сле­до­ва­ния мо­щей, за­яви­ли: му­ми­фи­ка­ции та­кой сте­пе­ни со­хран­но­с­ти со­вре­мен­ная на­ука объ­яс­нить не мо­жет.

Для ве­ру­ю­щих про­цесс иден­ти­фи­ка­ции был за­вер­шен, ког­да ле­том в рент­ген-ка­би­не­те СМЭС, во вре­мя мо­леб­на, мо­щи вдруг по­кры­лись свет­лы­ми кап­ля­ми ми­ро, вы­сту­пив­ше­го как бы из­ну­т­ри, из тре­щи­нок ко­жи. Мо­щи ми­ро­то­чи­ли три ме­ся­ца в хра­ме Ве­ры, На­деж­ды, Лю­бо­ви и про­дол­жа­ли ис­то­чать ми­ро и в мои мо­на­с­тыр­ские дни, ра­дуя и ук­реп­ляя в ве­ре бра­тию.

Изъ­я­тые пер­вы­ми, они бы­ли об­ре­те­ны по­след­ни­ми. По­клон ино­ки­не По­кро­во-Тер­ве­ни­че­с­ко­го мо­на­с­ты­ря ма­туш­ке Ле­о­ни­де, чей тру­д в ис­то­ри­че­с­ких ар­хи­вах Пе­тер­бур­га за­вер­шил­ся ве­ли­ким для Пра­во­слав­ной церк­ви со­бы­ти­ем.

В ча­сы Ли­тур­гии, ког­да ра­ку оку­ты­ва­ет бла­го­ухан­ное об­ла­ко, в пя­ти­стах ме­т­рах, в пси­хуш­ке, боль­ные ви­сят на окон­ных ре­шет­ках и во­ют.

До­ро­га

По­след­нее ут­ро. Ра­бо­тал пол­но­чи и про­спал Пра­ви­ла. Не­бо вче­ра — зве­зд­ное, воз­дух ре­зок, как нож. По бе­ре­гам кре­с­то­об­раз­но­го озе­ра Ро­щин­ское тре­ща­ли от мо­ро­за де­ре­вья. Ни­на Дми­т­ри­ев­на да­ла на до­ро­гу яб­лок и апель­син, и в хра­ме — су­хих про­сфор. По­кло­нил­ся бра­тии, по­жал ру­ки труд­ни­кам.

— При­ез­жай ле­том, здесь хо­ро­шо, — ска­за­ли мне.

— Здесь хо­ро­шо, — ска­зал я.

Из во­рот мо­на­с­ты­ря — по ал­лее, ми­мо ко­лод­ца, вы­ры­то­го еще св. Алек­сан­д­ром Свир­ским с бра­ти­ей. По­след­ние го­ды в ча­сов­не над ко­лод­цем бы­ла за­прав­ка, зем­ля и ис­точ­ник от­прав­ле­ны бен­зи­ном. Мо­на­хи про­ка­чи­ва­ют во­ду на­со­сом, на­де­ясь про­мыть грунт.

Даль­ше — че­рез ров, где бы­ла мель­ни­ца и где св. Алек­сандр кре­ст­ным зна­ме­ни­ем ос­та­но­вил про­рвав­ший­ся из озе­ра в озе­ро по­ток.

До Пе­тер­бур­га пять ча­сов. Я чи­тал Ио­ан­на Ле­ст­вич­ни­ка и вы­пи­сы­вал в блок­нот, что­бы не за­быть, что са­мый сви­ре­пый грех — от­ча­я­ние.


Книга буколик, 6

Яг­ня­та

В пят­ни­цу ве­че­ром на фер­ме, что в по­лу­ки­ло­ме­т­ре от стен мо­на­с­ты­ря, ро­ди­лись два яг­нен­ка. Я по­шел по­смо­т­реть. Воз­ле хле­ва — две мо­на­с­тыр­ские рож­де­ст­вен­ские ел­ки. Труд­ник Игорь, об­ла­мы­вая им ла­пы, го­во­рил:

— Лю­бят их ов­цы. Но луч­ше бы, ко­неч­но, хвой­ную му­ку. Но мо­лоть не­ког­да. А зна­ешь, хвою опу­с­тить в ки­пя­ток, на­сто­ять, ис­ку­пать ре­бен­ка — всю ночь пла­кать не бу­дет.

Игорь зве­ро­вод. Ме­с­то жи­тель­ст­ва — Ка­ре­лия, лес. Тре­тья же­на с 9-лет­ней доч­кой уе­ха­ла в Пе­тер­бург, не ска­зав ад­ре­са. Про­дал дом, жил в сто­рож­ке, в ле­су, пил. Ле­том-осе­нью со­би­ра­ет брус­ни­ку, клюк­ву и про­да­ет ле­ни­вым ме­ст­ным, ко­то­рые пе­ре­про­да­ют их у стан­ции. Рас­ска­зы­вал мне о ви­де­ни­ях: про го­во­ря­щие те­ни в са­рае, про ста­ри­ка с зо­ло­той бо­ро­дой до по­яса, ко­то­рый ска­зал ему: «Ты не бу­дешь бо­леть».

Был день-день­ской, а по­сел­ко­вые до­миш­ки во­круг ка­за­лись мерт­вы­ми, ни ды­ма, ни ду­ши, став­ни за­кры­ты. Ста­ру­ха или жен­щи­на, за­ку­тан­ная, как ста­ру­ха, как тень, как мышь в ва­лен­ках, ти­хо про­ле­те­ла че­рез до­ро­гу и рас­та­я­ла в со­сед­нем дво­ре. В по­сел­ке ты­ся­ча жи­те­лей. Треть из них оби­та­ет в пси­хуш­ке, треть — об­слу­га, а треть — ста­ри­ки. По­се­лок са­ни­та­рок, су­до­мо­ек, убор­щиц. Ког­да-то мо­на­с­тырь был цен­т­ром ду­хов­ной жиз­ни Рус­ско­го се­ве­ра. На Тро­и­цу при­ез­жа­ло до 40 ты­сяч па­лом­ни­ков. Те­перь центр и ра­бо­то­да­тель-пси­хуш­ка, а на­став­ник — са­ни­тар.

Ко­со­бо­кий этот мо­на­с­тыр­ский хлев по­ка­зал­ся мне един­ст­вен­ной печ­кой по­сре­ди зи­мы. Ме­ка­ют ов­цы, чер­ные с бе­лы­ми пят­на­ми яг­ня­та — рос­том с вер­шок — уже вста­ли на но­ги и тол­ка­ли лба­ми в гряз­ный и мяг­кий мам­кин жи­вот.

Ус­тав

Мо­на­с­тырь пред­ста­вил­ся мне ста­рым ме­ха­низ­мом. Мно­го лет он ва­лял­ся в уг­лу це­ха и пред­наз­на­че­ния его ни­кто не знал. Но вот не­кий лю­бо­пыт­ный сле­сарь, из мо­ло­дых, пе­ре­брал, вы­то­чил но­вые вин­ти­ки вза­мен про­ржа­вев­ших, за­ме­нил ис­тер­тые при­вод­ные рем­ни, гу­с­то сма­зал со­ли­до­лом тру­щи­е­ся ча­с­ти. И за­ра­бо­та­ла ма­ши­на, са­ма на хо­ду уз­на­вая, за­чем и кем она бы­ла со­зда­на, са­ма же се­бе удив­ля­ясь, что ни­че­го у нее вну­т­ри не та­рах­тит, не сту­чит и не за­щел­ки­ва­ет.

На­сто­я­тель о. Лу­ки­ан до­би­ва­ет свою «Ау­ди» на уха­бах меж­ду Пе­тер­бур­гом, Тер­ве­ни­ча­ми, Свирь­стро­ем, где не­дав­но от­кры­лось по­дво­рье, и мо­на­с­ты­рем. Но оби­тель св. Алек­сан­д­ра Свир­ско­го — не Тер­ве­ни­чи, где се­с­т­ры жи­вут «на всем сво­ем»: у них и ко­ро­вы, и ого­ро­ды, и са­ды, и цвет­ни­ки, и ма­с­тер­ские. У свир­ской бра­тии один свой до­ход — цер­ков­ная лав­ка: свеч­ки, икон­ки, кни­ги. Этот до­ход не обес­пе­чи­ва­ет и со­той доли по­треб­но­с­ти мо­на­с­ты­ря: нуж­ны ку­бо­ме­т­ры до­сок, тон­ны це­мен­та, ты­ся­чи и ты­ся­чи штук кир­пи­ча. Уже не го­во­ря о по­до­де­яль­ни­ках, на­во­лоч­ках, хол­стах, ки­с­точ­ках, ком­пью­те­рах, эле­к­т­ро­ин­ст­ру­мен­тах, про­дук­тах, под­свеч­ни­ках, та­рел­ках, блюд­цах, са­по­гах, фу­фай­ках…

Так вот, этот са­мый ме­ха­низм вдруг по­ра­зил­ся сво­е­му свой­ст­ву все это к се­бе при­тя­ги­вать и рас­став­лять по ме­с­там. Кто-то, чья дочь из­ле­чи­лась у мо­щей, взял да и при­гнал ма­ши­ну бру­са. Кто-то при­во­лок ком­пью­тер. А бе­зы­мян­ный пи­тер­ский крас­но­де­рев­щик «при­шел в храм к св. Алек­сан­д­ру Свир­ско­му, стра­дая 4-й ста­ди­ей очень не­хо­ро­шей бо­лез­ни», и че­рез ме­сяц вра­чи ах­ну­ли: и сле­дов бо­лез­ни нет. Те­перь взял­ся вы­ст­ру­гать для мо­щей но­вую ки­па­ри­со­вую ра­ку.

Я не про­ве­рял эти и де­сят­ки дру­гих мо­на­с­тыр­ских рас­ска­зов о чу­де­сах. До­ста­точ­но от­крыть ис­то­рию лю­бо­го мо­на­с­ты­ря, что­бы убе­дить­ся: так бы­ло все­гда. Мо­на­с­ты­рям жерт­во­ва­ли ис­це­лен­ные от не­ду­гов, по­ра­же­ний и по­бед, знать и чер­ный люд, ца­ри и кре­с­ть­я­не. По­то­му что дань мо­на­с­ты­рю — дань Гос­по­ду, по­лу­чишь вза­мен сто­ри­цей.

За пол­то­ра го­да от­ре­мон­ти­ро­ван храм св. За­ха­рия и Ели­за­ве­ты. Го­тов к бо­го­слу­же­нию Тро­иц­кий со­бор. На Рож­де­ст­во бра­тия пе­ре­бра­лась в семь пер­вых от­ре­мон­ти­ро­ван­ных ке­лий. А их в кор­пу­се — око­ло 200.

За все пять дней в мо­на­с­ты­ре я не слы­шал пра­зд­ных раз­го­во­ров и пра­зд­ных топ­та­ний.

Рас­по­ря­док дня же­ст­кий и оди­на­ков для вех: подъ­ем в пол­ше­с­то­го. На­сто­я­тель о. Лу­ки­ан или ие­ро­мо­нах Се­ва­с­ть­ян сту­чат­ся в ке­льи.

— Аминь, — от­ве­ча­ет из-за две­ри про­сы­па­ю­щий­ся.

Ут­рен­ние мо­лит­вен­ные пра­ви­ла за­вер­ша­ют­ся к се­ми, в 7.30 — за­в­т­рак с не­из­мен­ной «Ра­мой», ко­то­рую игу­мен Лу­ки­ан бла­го­сло­вил вку­шать да­же бра­тии. За­мор­ское мас­ли­це, ко­неч­но, воль­ность, но мо­на­с­тырь стро­ит­ся, и ему нуж­ны преж­де все­го ра­бо­чие ру­ки, а не из­ну­рен­ные го­ло­дом те­ни.

— Это мас­ло есть — по­двиг со­вер­шать, — сме­ет­ся отец Лу­ки­ан.

По­слу­ша­ние, то есть труд в ре­с­та­в­ри­ру­е­мых ке­ль­ях, на скот­ном дво­ре, в сто­ляр­ной ма­с­тер­ской, на кух­не и де­сят­ках дру­гих мо­на­с­тыр­ских объ­ек­тов про­дол­жа­ет­ся до ча­са дня, до обе­да. Пра­зд­но­ша­та­ю­щих­ся в эти ча­сы не най­ти. Ве­ре­щат дре­ли, ру­шат­ся ста­рые про­го­рев­шие печ­ки, в ико­но­пис­ной ма­с­тер­ской по­ет псал­мы Жан­на Би­чев­ская. Как-то на Тро­и­цу ди­на­ми­ки под­ня­ли на ко­ло­коль­ню, щелк­ну­ли кноп­ку «Play», и псал­мы бы­ли слыш­ны ки­ло­ме­т­ра на три ок­рест: над по­сел­ком, где жи­вут тру­же­ни­ки псих­боль­ни­цы и быв­шие ох­ран­ни­ки ста­лин­ско­го конц­ла­ге­ря (с 1946 по 1953 ла­герь рас­по­ла­гал­ся в мо­на­с­тыр­ских сте­нах и хра­мах), над хо­лод­ны­ми озе­ра­ми, над чер­ным ле­сом. Из Ло­дей­но­го По­ля при­ез­жа­ли школь­ни­ки с учи­те­ля­ми. Кре­с­ти­лись не­уме­ло.

В 13.00 обед и за­тем до трех от­дых. Вы­рвав­шись из су­мас­шед­ших рит­мов пе­тер­бург­ской жиз­ни, и я в мо­на­с­тыр­ские дни не пре­не­бре­гал ти­хим, как в дет­ском са­ду, ча­сом за ме­т­ро­вой тол­щи­ны кир­пич­ны­ми сте­на­ми ке­льи. Про­стит ме­ня свя­той Алек­сандр — с «Жи­ти­ем» в об­ним­ку.

Вто­рая по­ло­ви­на ра­бо­че­го дня про­дол­жа­ет до се­ми, до ужи­на. С де­вя­ти до де­ся­ти — Ве­чер­нее мо­лит­вен­ное пра­ви­ло. Час от­хо­да ко сну не ус­та­нов­лен ни для труд­ни­ков, ни для бра­тии. Од­на­ко, как и во вре­мя св. Алек­сан­д­ра Свир­ско­го, мо­на­хам хо­дить друг к дру­гу в гос­ти и ве­с­ти пра­зд­ные бе­се­ды не по­ло­же­но. Пре­по­доб­ный в этом слу­чае не да­вал сво­е­го бла­го­сло­ве­ния на сон гря­ду­щим, а, стук­нув ку­ла­ком в дверь бол­ту­нов, ухо­дил сер­ди­тый.

Гра­фик мо­жет на­ру­шать­ся, ес­ли в во­ро­та въе­дет, ска­жем, ма­ши­на с це­мен­том. Тог­да и ба­ня (по пят­ни­цам — труд­ни­ки, по суб­бо­там — мо­на­хи), и Пра­ви­ла, и ужин — все от­ме­ня­ет­ся. Под­ви­за­ю­щи­е­ся ма­шут ло­па­та­ми и гло­та­ют це­мент­ную пыль до по­зд­ней но­чи.

Раз­вле­че­ний в мо­на­с­ты­ре нет, ком­пью­тер иг­ра­ми не за­ра­жен, те­ле­ви­зор есть, но вклю­ча­ют его толь­ко по вос­кре­се­нь­ям, и не­на­дол­го.


Книга буколик, 5

Мо­на­с­тыр­ский днев­ник

260-й ки­ло­метр Мур­ман­ско­го шос­се. Льет кре­щен­ский дож­дик. От­ку­да льет — не вид­но, по­то­му что ве­чер.

— Где тут мо­на­с­тырь?

— Там, — жен­щи­на мах­ну­ла ру­кой.

Кре­пость, вы­со­кая глу­хая сте­на, во­ро­та. На фо­не мут­но-се­ро­го не­ба, в ко­то­ром что-то со­вер­ша­лось и дви­га­лось, ку­по­ла ка­за­лись чер­ны­ми.

Лав­ки и тра­пез­ный стол ско­ло­че­ны из ос­т­ру­ган­ных до­сок, на сто­ле — се­лед­ка в кру­же­вах лу­ка, ва­ре­ная кар­тош­ка, олив­ки.

Отец Лу­ки­ан, мо­нах и на­сто­я­тель мо­на­с­ты­ря — че­ло­век ог­ром­ный и ве­се­лый, ото­дви­га­ет лок­тя­ми от се­бя та­рел­ки.

— Ну-ка, дай­те ему в гла­за по­смо­т­реть. Да вы ешь­те, по­жа­луй­ста, ешь­те!

Я ем. Слу­шаю его юж­ную ско­ро­го­вор­ку. На Рус­ском се­ве­ре о. Лу­ки­ан, 33-лет­ний свя­щен­ник из-под Одес­сы, за по­след­ние семь лет ос­но­вал и воз­ро­дил: храм св. муч. Ве­ры, На­деж­ды, Лю­бо­ви и ма­те­ри их Со­фии в Пе­тер­бур­ге, По­кро­во-Тер­ве­ни­че­с­кий жен­ский мо­на­с­тырь в Ло­дей­но­поль­ском рай­о­не (там сей­час под­ви­за­ют­ся 30 ма­ту­шек, вы­ра­щи­ва­ют ко­ров, ка­пу­с­ту и гла­ди­о­лу­сы); скит в Пи­ро­зе­ре (храм Не­упи­ва­е­мой ча­ши, где те же тер­ве­ни­че­с­кие се­с­т­ри­цы мо­лит­ва­ми ле­чат ал­ко­го­ли­ков). Пол­то­ра го­да на­зад о. Лу­ки­ан и трое по­слуш­ни­ков при­еха­ли на раз­ва­ли­ны мо­на­с­ты­ря св. Алек­сан­д­ра Свир­ско­го и ста­ли здесь жить. Раз­гре­ба­ли кир­пи­чи и ве­ша­ли зам­ки на кор­пу­са и церк­ви мо­на­с­ты­ря, где рус­ский на­род еще не до­гра­бил не­до­граб­лен­ное за ми­нув­шие 80 лет. Хо­ро­ша кар­тин­ка: один мо­нах, трое по­слуш­ни­ков с ко­том­ка­ми, и — со­ору­же­ние, мо­щью срав­ни­мое с Пе­т­ро­пав­лов­кой, ес­ли бы она, не дай бог, ле­жа­ла в ру­и­нах.

Я знал об этом, и мо­нах Лу­ки­ан рас­ска­зы­вал о дру­гом: что ба­рах­лит в его ста­ру­хе-»Ау­ди» и что нет де­нег к ма­те­ри на Ук­ра­и­ну съез­дить.

Я со­чув­ст­во­вал. Ме­ня от­ве­ли в ке­лью. Биб­лия (по­че­му-то на фран­цуз­ском язы­ке), уз­кая же­лез­ная кро­вать, си­нень­кие обои, печ­ка. Я за­вел бу­диль­ник, как ска­за­ли, на 5.30.

Жи­тие

В ле­то 6957 го­да от со­тво­ре­ния ми­ра, в ме­ся­це ию­не, в 15-й день, то есть в 1448 го­ду от рож­де­ст­ва Хри­с­то­ва, в се­ле­нии Ман­де­ра Оло­нец­кой стра­ны, в се­мье Се­ра­фи­ма и Вас­сы ро­дил­ся маль­чик. На­зва­ли маль­чи­ка Ам­мос. Рос, сто­ро­нил­ся свер­ст­ни­ков, все­гда имел пла­чев­ное и пе­чаль­ное на­ст­ро­е­ние. Пост, мо­лит­ва и кни­ги. В 26 лет, ког­да ре­ши­ли его же­нить, сбе­жал на Ва­ла­ам, по­ст­риг­ся в мо­на­хи с име­нем Алек­сандр и про­вел здесь 13 лет на хле­бе и во­де. По­ра­жал мо­на­хов тем, что поч­ти не спал и из­ну­рял свое те­ло. Вы­хо­дил но­чью из ке­льи, раз­дев­шись по по­яс, и к вос­хо­ду солн­ца был весь об­леп­лен ко­ма­ра­ми и мош­ка­рой. Или ле­жа на зем­ле, слов­но не чув­ст­во­вал хо­ло­да. Ко­жа его, го­во­рит ле­то­пи­сец, сде­ла­лась та­кой же­ст­кой, что не бо­я­лась и ка­мен­но­го уда­ре­ния.

От­про­сив­шись у игу­ме­на, ушел из мо­на­с­ты­ря и по­ст­ро­ил хи­жи­ну в глу­хом бо­ру, в ше­с­ти ки­ло­ме­т­рах от ре­ки Свирь, над озе­ром Ро­щин­ское. Семь лет про­вел в оди­но­че­ст­ве, по­ка на хи­жи­ну от­шель­ни­ка не на­брел ме­ст­ный дво­ря­нин. Мо­нах Алек­сандр при­знал­ся ему, что семь лет про­вел в без­мол­вии, пи­тал­ся тра­вой, хле­ба ни­ког­да не вку­шал и пла­кал о гре­хах сво­их. Мо­нах взял с не­го сло­во мол­чать. Но дво­ря­нин рас­ска­зал об этом всей ок­ру­ге. По­ш­ли жаж­ду­щие, ста­ли се­лить­ся по­одаль, по­оди­ноч­ке, под­ра­жая сво­е­му учи­те­лю Алек­сан­д­ру. В 1504 го­ду здесь был ос­но­ван мо­на­с­тырь. Стро­ил с бра­ти­ей хра­мы, пло­ти­ну, мель­ни­цу, кир­пич­ный за­вод, ке­лии. Зи­мой и ле­том хо­дил в од­ной за­пла­тан­ной свит­ке (под­ряс­ни­ке), ни­ког­да не мыл­ся, толь­ко ру­ки, по­ра­жал мо­на­хов сво­ей кро­то­с­тью и про­зор­ли­во­с­тью. Скон­чал­ся игу­мен Алек­сандр Свир­ский в 1533 го­ду, 85 лет, по­хо­ро­нен в мо­на­с­тыр­ском дво­ре и че­рез не­сколь­ко лет при­чис­лен к ли­ку свя­тых.

Рус­ские ца­ри по­чи­та­ли его сво­им мо­лит­вен­ни­ком и за­ступ­ни­ком. Ми­ха­ил Фе­до­ро­вич от­лил для мо­щей св. Алек­сан­д­ра 40-пу­до­вую се­ре­б­ря­ную ра­ку. Ио­анн Гроз­ный по­свя­тил име­ни пре­по­доб­но­го при­дел в со­бо­ре Ва­си­лия Бла­жен­но­го. По­кло­нить­ся мо­щам и бла­го­да­рить за по­бе­ды в мо­на­с­тырь при­ез­жал Петр I.

Тра­пе­за

День пер­вый. Умы­валь­ник в ко­ри­до­ре. Ря­дом — эма­ли­ро­ван­ное ве­д­ро с над­пи­сью «Свя­тая во­да» и чаш­ка. В 6.00 — еще тем­но — в хра­ме св. За­ха­рия и Ели­за­ве­ты на­ча­лось Ут­рен­нее пра­ви­ло. Чер­ные ря­сы, чер­ные кло­бу­ки. В ал­та­ре — не­при­выч­ные не­бес­но-го­лу­бые ико­ны. Че­рез час от­кры­ва­ют ра­ку, и я при­кла­ды­ваю гу­бы к жел­той шуй­це свя­то­го Алек­сан­д­ра.

В 7.30 за­в­т­рак. По ле­дя­ной и гор­ба­той до­рож­ке до­би­ра­юсь к тра­пез­ной. Впе­ре­ди, взяв­шись за ру­ки, сколь­зят, ша­та­ясь, два под­ряс­ни­ка.

— Не са­по­ги нуж­но мо­на­хам вы­да­вать, а конь­ки и лы­жи. Что лю­ди по­ду­ма­ют! — мо­на­хи не за­в­т­ра­кать идут, а за­ку­сы­вать, — слы­шу го­лос от­ца Лу­ки­а­на. — Слов­но ко­ро­вы на льду. Зна­ешь, по­че­му имен­но ко­ро­вы, а не ло­ша­ди? По­то­му что ло­ша­ди но­ги под­ги­бать уме­ют. Вот и ба­лан­си­ру­ют. А ко­ро­вы — нет, ко­пы­та у них и разъ­ез­жа­ют­ся. Труд­ни­кам ска­зать — пусть пер­вым де­лом пе­с­ка по­сып­лют.

Тра­пез­ная. Бра­тия в под­ряс­ни­ках и о. Лу­ки­ан во гла­ве сто­ла. Ка­ша на мо­ло­ке. Мас­ло «Ра­ма» или чер­нич­ное ва­ре­нье на­ма­зы­ва­ют на хлеб или бул­ку. Креп­кий чай, ка­ра­мель­ки. Едят мол­ча и бы­с­т­ро, за­в­т­рак или обед за­ни­ма­ют 15 — 20 ми­нут, не боль­ше. За за­ку­с­ка­ми и хле­бом не тя­нут­ся че­рез стол, а пе­ре­да­ют по кру­гу — ко­му нуж­но, возь­мет. Мо­лит­ва до и по­сле, и на ра­бо­ту.

Сво­е­го хо­зяй­ст­ва у мо­на­с­ты­ря поч­ти нет. Ес­ли не счи­тать ра­зо­рив­шей­ся не­ког­да боль­нич­ной фер­мы, в ко­то­рой мо­на­хи со­дер­жат 14 овец, 5 коз, од­ну ку­ри­цу и од­но­го ко­та. Ле­том со­би­ра­ют в ок­ре­ст­ных ле­сах гри­бы и яго­ды. В по­сел­ке по­ку­па­ют кар­тош­ку. Все ос­таль­ные про­дук­ты — в Пе­тер­бур­ге, раз в ме­сяц. Так де­шев­ле. В ближ­нем Ло­дей­ном По­ле ша­ром по­ка­ти. Про­дук­тов нуж­но мно­го. Под­ви­за­ют­ся в мо­на­с­ты­ре ше­с­те­ро мо­на­хов, чет­ве­ро по­слуш­ни­ков, из Тер­ве­ни­чей при­ез­жа­ют ино­ки­ни — ра­бо­тать на кух­не и в ико­но­пис­ной ма­с­тер­ской. Са­мая мно­го­чис­лен­ная ка­те­го­рия — так на­зы­ва­е­мые труд­ни­ки. Ле­том че­ло­век 30 — 70, сей­час де­сять. Им по­ку­па­ют мя­со; мо­на­хи мя­са не едят.

Мо­на­с­тырь

1905 год. Под­ви­за­ю­щих­ся (ие­ро­мо­на­хи, мо­на­хи, по­слуш­ни­ки) — 50 че­ло­век, бо­го­род­ни­ки — 150 чел., из ко­их 40 ма­ло­лет­них — си­ро­ты из кре­с­ть­ян ближ­них при­хо­дов. Пра­ви­ло, ана­ло­гич­ное се­го­дняш­не­му: «каж­дый из бра­тии, тру­дясь по ме­ре сил сво­их на об­щую поль­зу, по­лу­ча­ет от мо­на­с­ты­ря все по­треб­ное для жиз­ни». Ра­бо­та­ли в ма­с­тер­ских: сто­ляр­ной, сле­сар­ной, куз­неч­ной, ма­ляр­ной, са­пож­ной, пе­ре­плет­ной, в ог­ром­ном мо­на­с­тыр­ском са­ду. Пек­ли хлеб, ва­ри­ли квас, при­слу­жи­ва­ли за стар­ши­ми, боль­ны­ми и бо­го­моль­ца­ми. Ут­ре­ня на­чи­на­лась в 4 ут­ра, а не в 6, как сей­час. И ли­тур­гия каж­дый день, а не толь­ко по вы­ход­ным.

Хо­зяй­ст­во: 108 де­ся­тин па­хот­ной зем­ли, 8 де­ся­тин под ого­ро­дом, под по­ко­са­ми 141 де­ся­ти­на, под ле­сом — 5467 де­ся­тин. При мо­на­с­ты­ре име­лось 40 ло­ша­дей и 100 го­лов ро­га­то­го ско­та.

Ис­по­кон ве­ку, со вре­мен св. Алек­сан­д­ра Свир­ско­го, мо­на­с­тырь был раз­де­лен на две ча­с­ти, на две как бы кре­по­с­ти — Пре­об­ра­жен­скую и Тро­иц­кую — рас­по­ло­жен­ные «в од­ном или двух по­ле­тах стре­лы» друг от дру­га. То есть ме­т­рах в пя­ти­стах.

В ке­лей­ных кор­пу­сах Тро­иц­кой ча­с­ти с 60-х го­дов квар­ти­ру­ет круп­ней­шая в ре­ги­о­не пси­хуш­ка. Хра­мы за­ко­ло­че­ны, и в ку­поль­ные окош­ки на фре­с­ки па­да­ет снег, от мо­ро­за ло­жит­ся иней.

Фин­ны, ок­ку­пи­ро­вав­шие в вой­ну эти ме­с­та, в церк­вах ста­ви­ли обо­гре­ва­те­ли, что­бы ико­ны не ис­пор­ти­лись и не за­мерз­ли. Боль­ше­ви­ки же раз­ру­би­ли то­по­ром уни­каль­ный ал­тарь, сбро­си­ли с ко­ло­коль­ни вось­ми­тон­ный ко­ло­кол, ко­то­рый раз­бил­ся вдре­без­ги, унич­то­жи­ли мно­го­пу­до­вую се­ре­б­ря­ную ра­ку (ее крыш­ка хра­нит­ся те­перь в Рус­ском му­зее) и в хо­де лик­ви­да­ци­он­ной кам­па­нии 1918 — 1922 го­дов увез­ли не­тлен­ные мо­щи св. Алек­сан­д­ра Свир­ско­го — да­бы по­ка­зы­вать в му­зе­ях для за­ба­вы и ус­т­ра­ше­ния тру­дя­щих­ся.

Прав­да, го­во­рят, сбра­сы­валь­щик ко­ло­ко­ла вско­ре ог­лох, а ве­сель­чак с то­по­ром, раз­ру­бив­ший ал­тарь на щеп­ки, ос­леп. Судь­ба глав­ной свя­ты­ни — мо­щей — бы­ла не­из­ве­ст­на до по­след­не­го ле­та.

Труд­ни­ки

24 ян­ва­ря гря­нул мо­роз 23 гра­ду­са.

— Эй, бла­жен­ный, дай за­ку­рить, — ус­лы­шал я хруст ша­гов по­за­ди се­бя.

На­вер­ное, вид у ме­ня был бла­жен­ный. Я гу­лял у мо­на­с­ты­ря, на­слаж­да­ясь мо­ро­зом, яр­ко-си­ним не­бом, солн­цем и соб­ст­вен­ным днем рож­де­ния.

Плот­ник из Ле­нин­гра­да. При­ехал два дня то­му по­сле но­чев­ки на Мос­ков­ском вок­за­ле. Ос­та­лась ком­нат­ка, ко­то­рую за­пер на ключ. Жен­щи­ны и пьян­ст­во ему на­до­ели, хо­чет по­ра­бо­тать во сла­ву Бо­жью и за­тем стать мо­на­хом. Ка­те­го­рии та­ких, как он, я до­ве­ряю с опа­с­кой. Они охот­но встав­ля­ют в речь обо­ро­ты ти­па «и зем­ля здесь бла­го­дат­ная», или:

— Что при­ве­ло в мо­на­с­тырь?

— Не­мо­щи на­ша. Дай за­ку­рить.

Или «и вот у ме­ня бы­ло ви­де­ние». Ну и др.

Как встарь, мно­гие при­ез­жа­ют в мо­на­с­тырь ра­бо­тать за стол и кры­шу над го­ло­вой. По­то­му что ни то­го, ни дру­го­го за сте­на­ми мо­на­с­ты­ря у них нет. Злая же­на, без­ра­бо­ти­ца, ал­ко­го­лизм, зи­му пе­ре­ждать. Здесь да­ют стол и кой­ку, ра­бо­тай и при­хо­ди на ут­рен­ние и ве­чер­ние мо­лит­вы. За пьян­ку, во­ров­ст­во и дра­ку по­про­сят вос­во­я­си, дав де­нег на об­рат­ную до­ро­гу. Рань­ше да­ва­ли день­ги на си­га­ре­ты, те­перь — нет, прин­ци­пи­аль­но. Труд­ни­ки, как и мо­на­хи, де­ла­ют все: кор­мят ско­ти­ну, ре­мон­ти­ру­ют ке­льи и хра­мы, но­сят во­ду и му­сор, по­мо­га­ют по кух­не, ко­па­ют зем­лю. Есть сре­ди них ка­те­го­рия «пе­ре­ка­ти-по­ле», го­да­ми ко­чу­ют из мо­на­с­ты­ря в мо­на­с­тырь, кор­мят бра­тию бас­ня­ми ти­па: «а вот на Ва­ла­а­ме мне один ста­рец ска­зал…», или «а вот у нас на Со­лов­ках печ­ки де­ла­ют — трех­ку­поль­ные!» Есть сре­ди них те, ко­му мо­на­с­тырь — спа­се­ние, пя­тый угол, ко­то­ро­го в ми­ру не най­ти.

Как, на­при­мер, мой зна­ко­мец, 29-лет­ний Сер­гей. Он ис­прав­но хо­дит по­сле тя­же­лой ра­бо­ты на служ­бу и сто­ит, скло­нив го­ло­ву. За тра­пе­зой чи­та­ет гром­ко и внят­но со­бра­ть­ям-труд­ни­кам от­рыв­ки из «Жи­тия свя­тых» и ест по­сле всех. Сер­гей — бан­дит, рэ­ке­тир. В мо­на­с­ты­ре с ле­та. В Пе­тер­бур­ге ос­та­лись квар­ти­ра, ро­ди­те­ли и лю­би­мая де­вуш­ка. Ле­том Сер­гей сте­лил по­лы и в мо­ей ке­лье. А по спе­ци­аль­но­с­ти эле­к­т­ро­мон­таж­ник. Слу­жил в ПВО, в Ле­ноб­ла­с­ти. По­сле ар­мии по­шел в ох­ран­ни­ки, в ча­ст­ную фир­му. Па­рень при­гля­нул­ся. Да­ли по­вы­ше­ние. Объ­ез­жал точ­ки и со­би­рал день­ги. Ка­кие «точ­ки» — ма­га­зи­ны, фир­мы или ларь­ки — не го­во­рит.

— У ме­ня вы­хо­ди­ло ког­да как: до двух ты­сяч дол­ла­ров в ме­сяц. Ес­ли не от­да­ва­ли — уби­вать не уби­вал, но на­ст­ро­е­ние пор­тил.

По­пал в мо­на­с­тырь про­сто:

— Ког­да стар­ших взя­ли, я по сча­ст­ли­вой слу­чай­но­с­ти в ка­ба­ке си­дел. И по­ехал не до­мой, а к тет­ке. Та от­ве­ла в храм Ве­ры, На­деж­ды, Лю­бо­ви. Ос­та­ви­ла в свеч­ной лав­ке свой те­ле­фон. Не­де­ли че­рез две ей по­зво­ни­ли и ска­за­ли, что го­то­вы ме­ня взять. Я уе­хал, не ос­та­вив ро­ди­те­лям ад­ре­са.

Те­перь Сер­гей ре­ша­ет: «или мо­на­хом, или ког­да все уля­жет­ся — в го­род, же­нить­ся, ро­дить де­тей».

Са­мой прон­зи­тель­ной для ме­ня бы­ла ис­то­рия по­ва­ра Ни­ны Дми­т­ри­ев­ны, ко­то­рую все на­зы­ва­ют, как ино­ки­ню — ма­туш­кой. С ап­ре­ля, без вы­ход­ных, с 5.30 до 10 — 11 ве­че­ра она на кух­не. До это­го на кух­не Тер­ве­ни­чей, до это­го на кух­не Но­во-Де­ви­чь­е­го мо­на­с­ты­ря. Меч­та­ет толь­ко об од­ном: на ка­кое-ни­будь вре­мя пе­рей­ти в прач­ки, что­бы бы­ла воз­мож­ность хо­дить на служ­бы. Но по­слу­ша­ние вы­ше по­ста и мо­лит­вы, и ма­туш­ка Ни­на тер­пит и ждет.

Ни­на Дми­т­ри­ев­на пе­тер­бур­жен­ка. Муж че­кист, под­пол­ков­ник, пил, раз­ве­лась. Од­на из пер­вых при­хо­жа­нок хра­ма Ве­ры, На­деж­ды, Лю­бо­ви, от­крыв­ше­го­ся семь лет то­му на­зад. Ра­бо­та­ла в швед­ской сто­ма­то­ло­ги­че­с­кой фир­ме, все у нее бы­ло: квар­ти­ра, ма­ши­на, день­ги. В од­но­ча­сье все бро­си­ла: но­во­го же­ни­ха, Пе­тер­бург, ра­бо­ту, лю­би­мые не­ког­да дам­ские ро­ма­ны.

— Мно­гие про­ле­та­ют по жиз­ни, так ни­че­го и не по­няв. В мо­на­с­ты­ре ни­че­го не за­ра­бо­та­ешь — толь­ко спа­се­ние ду­ши. Но здесь очень хо­чет­ся жить. В ми­ру — нет. Ино­гда ду­маю: от­ку­да у ме­ня си­лы? Ра­бо­таю вде­ся­те­ро боль­ше. Но не ва­люсь с ног, как там. По­ко­рять се­бя, сми­рять се­бя, ко­неч­но, очень труд­но. Где-то про­чи­та­ла: как ни тя­жел крест, но де­ре­во, из ко­то­ро­го он сде­лан, вы­рос­ло из тво­е­го серд­ца.

В мо­на­хи­ни Ни­на Дми­т­ри­ев­на не со­би­ра­ет­ся. «Не все ли рав­но, в ка­ких одеж­дах прий­ти к Не­му». Ле­том со­би­ра­ет гри­бы и яго­ды в ок­ре­ст­ных ле­сах, зи­мой ку­па­ет­ся в про­ру­би.

На дво­ре лю­тый мо­роз. А в тра­пез­ной, где тру­дит­ся ма­туш­ка, по­ют сверч­ки — за до­ща­той об­ли­цов­кой, в три го­ло­са. Я все ду­мал — эле­к­т­ри­че­ст­во жуж­жит, по­ка не спро­сил.

— Внеш­не они очень про­тив­ные, по­хо­жи на ле­та­ю­щих та­ра­ка­нов. Но бить жал­ко. Я их ве­ни­ком го­няю.


Книга буколик, 4

Ми­ро­твор­цы

— Мы ни­че­го не зна­ем. Ре­бя­та гиб­нут за так. Га­зет нам не да­ют, ни­че­го не объ­яс­ня­ют. Толь­ко при­каз — за­нять ру­беж, — го­во­ри­ли мне сол­да­ты ар­мии рос­сий­ской, ми­ро­твор­че­с­кой.

Ми­ро­твор­цы… До их вво­да на тер­ри­то­рию При­го­род­но­го рай­о­на ко­ли­че­ст­во уби­тых с той и с дру­гой сто­ро­ны ед­ва пре­вы­ша­ло сто че­ло­век. По­сле — ты­ся­чи. Не счи­тая тех, кто ос­тал­ся без кро­ва, — де­сят­ки ты­сяч — не счи­тая про­пав­ших без ве­с­ти. И мож­но ли счи­тать на­ступ­ле­ние — ми­ро­твор­че­ст­вом? Кто дал при­каз на­сту­пать? По­че­му те, кто шел по сле­дам на­сту­пав­шей ар­мии, чи­ни­ли без­за­ко­ние на­гло и бес­пре­пят­ст­вен­но?.. За­чем для под­дер­жа­ния чрез­вы­чай­но­го по­ло­же­ния не­об­хо­ди­мы на­сту­па­тель­ные бом­бар­ди­ров­щи­ки, ус­та­нов­ки «Град»? По од­ной из вер­сий, ге­не­рал Са­вин по­дал в от­став­ку по­сле то­го, как его тре­бо­ва­ние при­каз о на­ступ­ле­нии дать в пись­мен­ном ви­де удов­ле­тво­ре­но не бы­ло. Моск­ва ог­ра­ни­чи­лась при­ка­зом уст­ным.

В чем же те­перь со­сто­ит мис­сия рос­сий­ской ар­мии?

Го­во­рит Ген­на­дий Го­ре­лов, на­род­ный де­пу­тат РФ:

— Осе­тин­ская ма­ши­на про­па­ган­ды с мол­ча­ли­во­го бла­го­сло­ве­ния ру­ко­вод­ст­ва ре­с­пуб­ли­ки на­гне­та­ет ис­те­рию не­воз­мож­но­с­ти сов­ме­ст­но­го про­жи­ва­ния с ин­гу­ша­ми. Рус­ские сол­да­ты, вы­хо­дит, нуж­ны для под­дер­жа­ния эт­ни­че­с­кой чи­с­то­ты Се­ве­ро-Осе­тин­ской ре­с­пуб­ли­ки. Не слиш­ком ли это до­ро­гое для нас удо­воль­ст­вие — ох­ра­нять идею эт­ни­че­с­кой чи­с­то­ты и спо­кой­ст­вие то­ва­ри­ща Га­ла­зо­ва рос­сий­ски­ми шты­ка­ми? Вер­нув­шись в Моск­ву, на­ша де­пу­тат­ская груп­па бу­дет го­во­рить о не­об­хо­ди­мо­с­ти вы­во­да из зо­ны кон­флик­та войск Фе­де­ра­ции.

Этот раз­го­вор со­сто­ял­ся в На­зра­ни. По но­чам над Бес­ла­ном гу­де­ли «транс­порт­ни­ки», а че­рез сто­ли­цу Ин­гу­ше­тии шли к гра­ни­цам Чеч­ни ко­лон­ны рос­сий­ских войск. Бе­зо­руж­ные лю­ди са­ди­лись це­поч­кой по­пе­рек до­ро­ги, тан­ки раз­во­ра­чи­ва­лись на 180°, ос­тав­ляя на ас­фаль­те ха­рак­тер­ный след гу­се­ниц. Это — све­жие, не­об­ст­ре­лян­ные ча­с­ти. Те же, что при­ни­ма­ли уча­с­тие в бо­ях, в боль­шин­ст­ве сво­ем от­прав­ле­ны к ме­с­там по­сто­ян­ной дис­ло­ка­ции: слиш­ком мно­го сви­де­те­лей на каж­дый ква­д­рат­ный метр.

Как са­ми ин­гу­ши от­но­сят­ся к ми­ро­твор­цам? Не­ло­яль­но. Как к ок­ку­пан­там, со сдер­жан­ной зло­с­тью.

«Бо­е­ви­ки»

Вы­ве­зен­ные из При­го­род­но­го де­ти, за­слы­шав шум вер­то­ле­та, пря­чут­ся под кро­вать, ждут, ког­да упа­дет «бом­ба». Но за­чем рас­тут — зна­ют твер­до. «Ото­мстишь ли? Бо­ишь­ся ли их?» — треп­лю по го­ло­ве се­ми­лет­не­го маль­чи­ка. Маль­чи­ка смо­т­рит на ме­ня, улы­ба­ет­ся сму­щен­но. Его вы­вез­ли из Вла­ди­кав­ка­за в хо­зяй­ст­вен­ной сум­ке, его мать раз­де­ли­ла участь со­тен и со­тен за­лож­ниц…

Ма­го­мед, 23 го­да: «Я уча­ст­во­вал в бо­е­вых дей­ст­ви­ях с пер­во­го дня. Мы спо­кой­но мог­ли во­рвать­ся во Вла­ди­кав­каз. Но при­шли ста­ри­ки. Го­во­рят: дер­жи­те по­зи­цию. Дер­жим. На тре­тий день за­го­во­ри­ли тан­ки. В сле­ду­ю­щий раз бу­дет не так. Хва­тит, на­слу­ша­лись ста­ри­ков. Их по­том при­во­зи­ли… ру­ки свя­за­ны, гор­ло пе­ре­ре­за­но, бо­ро­ды вы­рва­ны».

N., ин­гуш, ка­д­ро­вый офи­цер: «Я при­ехал поз­же. Не­уже­ли ж, ес­ли б аг­рес­сия го­то­ви­лась за­ра­нее, та­кие, как я, спе­ци­а­ли­с­ты не зна­ли бы? Бы­ла сти­хия. Сти­хия, спро­во­ци­ро­ван­ная Моск­вой. Мы зна­ем име­на — кем. Это все фик­си­ру­ет­ся, это все при­го­во­рен­ные лю­ди. И ты сви­де­те­лем это­му бу­дешь».

Ги­рей, ви­це-пре­зи­дент рос­сий­ской ас­со­ци­а­ции тхэк­ван­до, все его ору­жие — ви­део­ка­ме­ра (ав­то­мат не до­стал), ко­то­рой сни­мал, как вер­то­леты об­ст­ре­ли­ва­ют ра­ке­та­ми ин­гуш­ское се­ло. «Гла­за-то я за­крыл от стра­ха», — сме­ет­ся Ги­рей.

Ма­го­мед А., 30-лет­ний му­зы­кант, тон­кий, ма­не­рый. Пе­ре­ехал в На­зрань из Ан­г­лии, где ра­бо­тал по­след­ние два го­да. Рас­ска­зы­ва­ет: «Иг­ра­ли кан­т­ри, всем нра­ви­лось. Те­перь наш на­род дол­го не бу­дет ни петь, ни тан­це­вать… В руб­лях всех сбе­ре­же­ний ты­сяч две­с­ти по­лу­чи­лось, всё, как и все, от­дал в фонд ре­с­пуб­ли­ки».

Джа­мур­за, 70 лет. «23 фе­в­ра­ля 44-го вы­гна­ли нас на пло­щадь. Бе­рия был. По­гру­зи­ли в «сту­де­бек­ке­ры», а там в теп­луш­ки, и в Ка­зах­стан. Вы­бро­си­ли, как со­бак, в го­лой сте­пи. Мно­го на­ро­ду тог­да по­мер­ло. У жен­щин в ва­го­нах ло­па­лись мо­че­вые пу­зы­ри: на­ши жен­щи­ны не мо­гут поз­во­лить се­бе схо­дить при муж­чи­не… Те­перь вот тре­тий раз об­жил­ся, и — на! Ни­че­го… Рус­ские уй­дут, а Ель­цин не па­мят­ник, что­бы веч­но там си­деть. В Дач­ное до сих пор боль­ших на­чаль­ни­ков во­зят. На да­чу Бе­рии. А там сту­пе­ни в бас­сейн на­ши­ми мо­гиль­ны­ми пли­та­ми вы­ло­же­ны. Ни­че­го, вер­нем свои клад­би­ща. Бог на не­бе, на­род на зем­ле. А сы­но­вья ото­мстят».

За­лож­ни­ки

Вы­да­вать их не­вы­год­но, хоть и до­хо­дит це­на вы­ку­па до пя­ти мил­ли­о­нов руб­лей. Они оче­вид­цы. То­го, как в сви­нар­ни­ке Май­ра­ма­да­ка на­си­ло­ва­ли жен­щин на гла­зах у де­тей и рас­ст­ре­ли­ва­ли, вло­жив в ге­ни­та­лии ствол ав­то­ма­та. Как экс­ка­ва­то­ра­ми за­ка­пы­ва­ли по­лу­жи­вых, как по­сре­ди ци­ви­ли­зо­ван­но­го, ка­жет­ся, го­ро­да жгли до­ма чу­жа­ков.

Встре­ча в На­зра­ни, стар­ший сле­до­ва­тель Со­вет­ско­го РОВД Аза Бе­до­е­ва: «31 ок­тя­б­ря при­хо­жу до­мой, вы­но­сят ве­щи, аф­ган­ские ор­де­на бра­та. При­ста­ви­ли ав­то­мат к ви­с­ку. Я им: «Стре­ляй, но знай, что за ме­ня от­ве­тишь»».

В за­лож­ни­ки был взят да­же 82-лет­ний ин­гуш­ский пи­са­тель Ид­рис Ба­зор­кин, жив­ший во Вла­ди­кав­ка­зе. Ос­во­бож­ден толь­ко по­сле лич­но­го вме­ша­тель­ст­ва пре­зи­ден­та Чеч­ни.

В дни мо­ей ко­ман­ди­ров­ки Сер­гей Ша­х­рай за­явил, что в за­лож­ни­ках ос­та­ют­ся 58 осе­тин и 74 ин­гу­ша. Од­на­ко ни та, ни дру­гая сто­ро­на ци­ф­рам не ве­рит. Как ни­кто не ве­рит, что пред­ло­же­ние Ша­х­рая об­ме­нять по прин­ци­пу «всех на всех» бу­дет ког­да-ли­бо ре­а­ли­зо­ва­но. На­род­ные де­пу­та­ты РФ, с ко­то­рыми я го­во­рил, воз­му­ща­лись: как так! ме­с­та, где со­дер­жат за­лож­ни­ков, из­ве­ст­ны, ко­ли­че­ст­во ох­ра­ны — то­же, так по­че­му не взять взвод спец­на­за и не ос­во­бо­дить лю­дей?

Про­бо­ва­ли так по­сту­пить. В Сун­же. По­еха­ли. И на­шли 12 теп­лых еще тру­пов.

— Те, ко­го взя­ли во Вла­ди­кав­ка­зе в пер­вые дни, — ин­тел­ли­ген­ция, цвет на­ции (все там ра­бо­та­ли, в На­зра­ни-то не­где) — ни один не вер­нул­ся, — рас­ска­зы­вал на­чаль­ник ох­ра­ны Ау­ше­ва май­ор Тан­ги­ев.

— До­пу­с­ка­е­те ли, что ин­гу­ши рас­ст­ре­ли­ва­ли осе­тин­ских за­лож­ни­ков?

— Сей­час у нас в На­зра­ни, в КПЗ, си­дит од­на сво­лочь, ин­гуш Б-ов. При­бе­жал на пост, к пар­ню. Тво­е­го от­ца, го­во­рит, уби­ли. Тот — в дом, в до­ме за­лож­ни­ков 23 че­ло­ве­ка. Под­нял ав­то­мат и спу­с­тил всю обой­му. Этот са­мый Б-ов — к осе­ти­нам. Так и так, ва­ших за­лож­ни­ков рас­ст­ре­ли­ва­ют. В ито­ге — 60 тру­пов на его со­ве­с­ти.

По­ли­ти­ки

Рус­лан Ау­шев, Ге­рой Со­вет­ско­го Со­ю­за, гла­ва вре­мен­ной ад­ми­ни­с­т­ра­ции Ин­гуш­ской ре­с­пуб­ли­ки:

— Един­ст­вен­ный вы­ход — вве­де­ние в При­го­род­ном рай­о­не фе­де­раль­но­го или пре­зи­дент­ско­го прав­ле­ния, воз­вра­ще­ние бе­жен­цев в свои до­ма, пусть — со­жжен­ные, воз­вра­ще­ние на свою зем­лю.

— Осе­тия твер­дит: про­жи­ва­ние с ин­гу­ша­ми не­воз­мож­но.

— Это их же­ла­ние. Они что, хо­тят жить в без­воз­душ­ном про­ст­ран­ст­ве?

— Ка­кую роль сы­г­ра­ли в этих со­бы­ти­ях рос­сий­ские вой­ска?

— Страш­но, что рус­ская ар­мия рас­ст­ре­ли­ва­ла мир­ных лю­дей…

— Ви­дит ли Ин­гу­ше­тия се­бя вне Рос­сии?

— Об этом ни­кто не за­ду­мы­ва­ет­ся сей­час…

— Вы лич­но как счи­та­е­те?

— Лич­но? А с кем тог­да? С кем?

Ах­сар­бек Га­ла­зов, пред­се­да­тель ВС СО ССР: «Кро­ва­вая тра­ге­дия в При­го­род­ном рай­о­не пол­но­стью на со­ве­с­ти ли­де­ров ин­гуш­ско­го на­ци­о­нал-экс­тре­миз­ма, ис­ка­зив­ших ис­то­рию, за­ту­ма­нив­ших моз­ги пред­ста­ви­те­лям сво­е­го на­ро­да и снаб­див­ших рос­сий­ских за­ко­но­да­те­лей аб­сурд­ной иде­ей о воз­вра­ще­нии ро­ди­ны сво­их пред­ков…»

Мо­вла­ди Уду­гов, ми­нистр пе­ча­ти Че­чен­ской ре­с­пуб­ли­ки: «Со­бы­тия в При­го­род­ном — на со­ве­с­ти во­ро­тил ВПК Рос­сии. По­смо­т­ри­те: Та­д­жи­ки­с­тан, Цхи­на­вал, Аб­ха­зия… У изу­ве­ров один по­черк: пе­ре­ре­зан­ные гор­ла, вы­ре­зан­ные под­мыш­ки и по­ло­вые ор­га­ны, те же из­де­ва­тель­ст­ва над жен­щи­на­ми, над мерт­вы­ми…»

— Вы хо­ти­те ска­зать, что все это тво­ри­ли про­фес­си­о­наль­ные про­во­ка­то­ры, не­кое спец­под­раз­де­ле­ние, ска­жем, рос­сий­ско­го КГБ?

— Я уве­рен в этом. Ин­гу­ши ста­ли раз­мен­ной мо­не­той рос­сий­ской по­ли­ти­ки на Кав­ка­зе. Вся ак­ция спла­ни­ро­ва­на и осу­ще­ств­ле­на рос­сий­ским ру­ко­вод­ст­вом. Ин­гу­ше­тии бы­ло тай­но обе­ща­но, что ес­ли она зай­мет всю тер­ри­то­рию При­го­род­но­го, Рос­сия по­смо­т­рит на это сквозь паль­цы. Они так и сде­ла­ли. А Рос­сия вве­ла тан­ки. Ми­ше­нью бы­ла и ос­та­ет­ся Чеч­ня.

Джо­хар Ду­да­ев, пре­зи­дент Че­чен­ской ре­с­пуб­ли­ки:

— Мы пре­крас­но по­ни­ма­ли, что нас втя­ги­ва­ют в кон­фликт, про­во­ци­ру­ют. Эта ак­ция пла­ни­ро­ва­лась за­дол­го до не­по­сред­ст­вен­но­го на­ча­ла со­бы­тий. Ре­ше­ние на пе­ре­бро­с­ку войск не при­ни­ма­ет­ся в один день, его ут­вер­дил ми­нистр обо­ро­ны Рос­сии. Про­рыв долж­на бы­ла осу­ще­ст­вить тан­ко­вая ди­ви­зия, раз­вить — мо­то­ст­рел­ко­вая. Вот кар­та во­ен­ной опе­ра­ции Рос­сии про­тив Чеч­ни, вот за­пись пе­ре­хва­чен­ных на­ми пе­ре­го­во­ров рос­сий­ских офи­це­ров о пе­ре­да­че бро­не­тех­ни­ки Осе­тии…

— Где вы взя­ли кар­ту?

— Мы, во­ен­ные, без карт не мо­жем… Это це­лая ар­мия… Пе­ре­бро­ше­на авиа­ция, пре­ду­с­мо­т­ре­но бом­бо­ме­та­ние… На аэ­ро­дром Бес­лан на­ка­ну­не со­бы­тий при­зем­ли­лись МИ­Ги-29, СУ-27, СУ-24… В Киз­ляр пе­ре­бро­ше­ны мо­то­пе­хот­ные вой­ска… Прав­да, с дис­цип­ли­ной у них не­важ­но… Это — круп­но­мас­штаб­ная во­ору­жен­ная опе­ра­ция…

— У вас нет со­мне­ний на этот счет?

— Ни те­ни со­мне­ния. Ни ма­лей­шей.

— Цель — вой­на с Чеч­ней?

— Они без объ­яв­ле­ния вой­ны хо­ро­шо справ­ля­ют­ся. Раз­ве они пой­дут на че­ст­ное объ­яв­ле­ние вой­ны?

— Что же ос­та­но­ви­ло тан­ки?

— Тан­ки мо­жет ос­та­но­вить толь­ко си­ла. И тан­ки, и мо­то­пе­хот­ные ча­с­ти… Мы та­ко­го ве­ро­лом­ст­ва не ожи­да­ли… Хо­тя ожи­да­ли все­го. Вой­ска бы­ли ос­та­нов­ле­ны при под­хо­де к Да­вы­ден­ко. И мо­гу вас за­ве­рить, что они бы­ли бы унич­то­же­ны за пол­ча­са… Ес­ли бы мы ра­зо­бра­лись… Мо­жет быть, и к сча­с­тью, что не ра­зо­бра­лись…

— Ка­ким по­ли­ти­че­с­ким си­лам в Моск­ве это, по ва­ше­му мне­нию, бы­ло вы­год­но?

— Это бы­ло вы­год­но ко­ман­де Ель­ци­на. Ра­зы­г­ры­вать эту кар­ту взял­ся ВПК. Один из кан­ди­да­тов на пост — Хи­жа… Его на­до бы­ло бро­сить под тан­ки, от­влечь вни­ма­ние об­ще­ст­вен­но­с­ти Рос­сии и раз­жечь очаг вой­ны. Нуж­но бы­ло ор­га­ни­зо­вать во­ору­жен­ную ак­цию про­тив ка­ко­го-ни­будь на­ро­да, по­ка­зать же­ст­кость, на ко­то­рую спо­соб­на Рос­сия. Этой жерт­вой ока­за­лись ин­гу­ши.

— На­сколь­ко мне из­ве­ст­но, ни один че­чен­ский до­б­ро­во­лец в бо­е­вых дей­ст­ви­ях в При­го­род­ном уча­с­тия не при­ни­мал. Чеч­ня объ­я­ви­ла о сво­ем ней­т­ра­ли­те­те к этим со­бы­ти­ям. Зна­чит ли это, что вы ос­та­ви­ли идею Вай­нах­ской ре­с­пуб­ли­ки?

— Ни­ког­да! И не толь­ко Вай­нах­ской, но и все­го Кав­ка­за… Един­ст­во при сво­бод­ном во­ле­изъ­яв­ле­нии на­ро­дов и вы­бо­ре пу­ти — та­ко­ва идея Кав­каз­ской ре­с­пуб­ли­ки. А ин­гу­ши… Хо­тят в Рос­сию — до­б­рый путь, а за­хо­тят в Чеч­ню — до­б­ро по­жа­ло­вать. То, что про­изо­ш­ло в При­го­род­ном, — это удар по нор­мам мо­ра­ли все­го ми­ра. Един­ст­вен­ный спо­соб обуз­дать Рос­сию — по­ста­вить во­прос о ее пре­бы­ва­нии в ООН, в Со­ве­те бе­зо­пас­но­с­ти. Рос­сия долж­на вы­ве­с­ти свои вой­ска с Кав­ка­за, и его на­ро­ды ре­шат свои про­бле­мы очень про­сто…

(Этот раз­го­вор со­сто­ял­ся око­ло ча­са но­чи в ре­зи­ден­ции Ду­да­е­ва, в Гроз­ном, на де­ся­том, что ли, не по­мню те­перь, эта­же Пре­зи­дент­ско­го двор­ца, ны­не стер­то­го с ли­ца зем­ли. Ду­да­ев по­ка­зал­ся мне по­хо­жим на Хле­с­та­ко­ва — бра­ва­да, па­фос, пи­жон­ские уси­ки. «Где кар­та этих са­мых бу­ду­щих во­ен­ных дей­ст­вий Рос­сии про­тив Чеч­ни?» — спро­сил я его. «Она здесь, — Ду­да­ев при­ло­жил ку­лак к серд­цу. — Она ум­рет вме­с­те с пре­зи­ден­том!» Я сме­ял­ся про се­бя: весь дво­рец на­бит ве­се­лой, рас­хри­с­тан­ной, с ка­лаш­ни­ко­вы­ми че­чен­ской мо­ло­де­жью, в хол­ле пе­ред его ка­би­не­том че­ло­век трид­цать — ох­ра­на-не ох­ра­на, без уни­форм, та же ве­се­лая мо­ло­дежь. Кто бу­дет уби­вать Ду­да­е­ва, как, ко­му это на­до? Тог­да я не ве­рил, ни на­счет кар­ты, ни на­счет вой­ны. — авт.)

За­клю­че­ние

Год на­зад в воз­ду­хе взо­рвал­ся са­мо­лет ге­не­рал-май­о­ра Су­лам­бе­ка Ас­ка­но­ва, ин­гу­ша, зна­ме­ни­то­го лет­чи­ка-ис­пы­та­те­ля. Он был пер­вым, ко­му при­сво­е­но зва­ние Ге­роя Рос­сии. За день до смер­ти он ска­зал: пусть не ду­ма­ют, что за­щи­тить мой на­род не­ко­му, кто тро­нет — по­жа­ле­ет. По ле­ген­де, он ска­зал это ге­не­ра­лу Ду­да­е­ву. В на­ро­де счи­та­ют, что эти сло­ва сто­и­ли ему жиз­ни…

Ту­пик ме­с­ти, ко­нец: «Пусть нас всех ис­тре­бят, тог­да и во­про­сов не бу­дет, — го­во­рят здесь, — луч­ше уж пусть нас ис­тре­бят».

На­до знать ин­гу­шей, что­бы пред­ста­вить, че­го сто­и­ли их са­мо­лю­бию та­кие сло­ва: «Бед­ный мы на­род, без ма­те­ри, без от­ца…»

Ин­гу­ше­тия, ог­раб­лен­ная и обо­лган­ная пад­че­ри­ца в се­мье. И по­бед­ная улыб­ка Се­вер­ной Осе­тии, и страх ее, и вы­со­ко­мер­ный ней­т­ра­ли­тет Чеч­ни.

И над — веч­ный жан­дарм­ский орел — Рос­сия.

Вла­ди­кав­каз — На­зрань — Гроз­ный, Моск­ва — Санкт-Пе­тер­бург, но­ябрь 1992 го­да

(Под этой ста­ть­ей, опуб­ли­ко­ван­ной в га­зе­те «Час пик», бы­ла сле­ду­ю­щая при­пи­с­ка, ко­то­рую все-та­ки, по­жа­луй, уме­ст­но и здесь при­ве­с­ти:

«От ре­дак­ции. Так слу­чи­лось, что этот ма­те­ри­ал на­ше­му спе­ци­аль­но­му кор­ре­с­пон­ден­ту Кон­стан­ти­ну Кри­ку­но­ву при­шлось пи­сать дваж­ды. Бук­валь­но че­рез не­сколь­ко ми­нут по­сле то­го, как бы­ла го­то­ва ру­ко­пись (это про­изо­ш­ло вос­крес­ным ве­че­ром), на не­го бы­ло со­вер­ше­но во­ору­жен­ное на­па­де­ние, ре­пор­тер был же­с­то­ко из­бит, блок­но­ты, чер­но­ви­ки и дик­то­фон­ные за­пи­си ис­чез­ли… Обыч­ный гра­беж? Мо­жет быть. Но, по сло­вам спец­ко­ра, се­рия стран­ных про­ис­ше­ст­вий и «сов­па­де­ний», пред­ше­ст­во­вав­шая на­па­де­нию, да­ет ос­но­ва­ния вы­дви­нуть и дру­гую вер­сию. Ре­пор­тер не ис­клю­ча­ет, что «ком­пе­тент­ные ор­га­ны» мог­ли быть за­ин­те­ре­со­ва­ны в его за­пи­сях, сде­лан­ных во вре­мя ко­ман­ди­ров­ки, так как сво­их кон­так­тов с «бо­е­ви­ка­ми» жур­на­лист не скры­вал, как не скры­вал и сво­ей по­зи­ции, от­ли­ча­ю­щей­ся от офи­ци­аль­ной вер­сии со­бы­тий в Осе­тии и Ин­гу­ше­тии…»)

 

 


Книга буколик, 3

Как на­чи­на­лась вой­на

Этот очерк про­шу при­нять как пост­скрип­тум к стра­хам де­да Пе­т­ра и ба­бы Ев­до­кии из пре­ды­ду­щей гла­вы.

Очерк на­пи­сан на­ка­ну­не пер­вой че­чен­ской, во вре­мя так на­зы­ва­е­мо­го осе­ти­но-ин­гуш­ско­го кон­флик­та, став­ше­го на­ча­лом для­ще­го­ся вот уже боль­ше де­ся­ти лет кав­каз­ско­го кро­во­про­ли­тия и тер­ро­ри­с­ти­че­с­ких ак­тов, сви­де­те­ля­ми ко­то­рых бы­ли все мы. Ра­бо­тая над ним, вспо­ми­нал чьи-то сло­ва: ког­да стра­на уби­ва­ет сво­их граж­дан, она на­зы­ва­ет се­бя Ро­ди­ной. Я при­вел сло­ва Ду­да­е­ва: бу­дет вой­на, но не ве­рил ему. Вот как она на­чи­на­лось.

Вла­ди­кав­каз

В пар­ке Ко­с­ты Хе­та­гу­ро­ва ба­бье ле­то, теп­ло, пах­нет пре­лым. Чу­дес­но, вы­рвав­шись из пер­вых ле­нин­град­ских су­г­ро­бов, смо­т­реть на гу­сей-ле­бе­дей в пру­дах, на тон­ко­гу­бых де­виц, ко­то­рые це­лу­ют­ся на ска­мей­ках с ак­ку­рат­ны­ми маль­чи­ка­ми. Веч­ность у них впе­ре­ди, и, ка­жет­ся, зи­мы ни­ког­да не бу­дет.

Пар­ко­выми до­рож­ка­ми хо­дят из гос­ти­ни­цы «Вла­ди­кав­каз» в Сов­мин, в штаб по ЧП ак­кре­ди­то­ван­ные жур­на­ли­с­ты, во­ен­ные и все­воз­мож­ные граж­дан­ские спе­цы. Ту­да семь ми­нут, и об­рат­но семь.

Гор­нич­ная: что, ми­лый, жур­на­ли­с­тик? (Вы­го­вор Са­ра­тов­ской гу­бер­нии.) Ты по­мал­ки­вай, по­мал­ки­вай. Тут за не­де­лю до те­бя на эта­же жил, то­же мо­ло­день­кий, что-то в те­ле­фон дик­то­вал, так на ме­с­те уби­вать на­ча­ли. Он — в но­мер, и там на­шли (при­глу­шив го­лос), из­вер­ги. На ус мо­тай, а мол­чи, мол­чи.

Ве­че­ром в но­мер вва­лил­ся по­мя­тый пол­ков­ник в по­ле­вой фор­ме, вы­ло­жил на тум­боч­ку дик­то­фон.

— Ка­гэ­бэш­ник, что ли? — спра­ши­ваю.

— Ни­ког­да им не был. А ты? Черт с то­бой. Вы­пить хо­чет­ся. С под­чи­нен­ны­ми. Из­ви­ни, по го­рам на­бе­гал­ся. Пол­ча­са как от пу­ле­ме­та.

Пол­ков­ник вы­сти­рал но­с­ки и ушел пить вод­ку.

Вла­ди­кав­каз­ские га­зе­ты: «Бан­ды ин­гу­шей во­рва­лись на тер­ри­то­рию Осе­тии. Жгут до­ма, за­жи­во рас­чле­ня­ют де­тей, уби­ва­ют, на­си­лу­ют жен­щин и де­тей… Пе­ред их звер­ст­ва­ми мерк­нут все мер­зо­с­ти ма­нь­я­ка Чи­ка­ти­ло…», «ска­жу боль­ше: не­ча­с­то ви­де­ли мы, чтоб нам улы­ба­лись ин­гуш­ские де­ти. Они все­гда ста­ра­лись по­ре­зать в ав­то­бу­се си­де­нья, по­ца­ра­пать стек­ла…», «пусть от­ра­вой ста­нет вам хлеб…», «с этим на­ро­дом сов­ме­ст­ное про­жи­ва­ние ис­клю­че­но…», «па­то­ло­ги­че­с­кая не­на­висть к осе­ти­нам…», «на­род Осе­тии бла­го­да­рен рос­сий­ско­му ру­ко­вод­ст­ву…», «…так что, не­со­мнен­но, есть не­об­хо­ди­мость го­во­рить о кол­лек­тив­ной от­вет­ст­вен­но­с­ти всей ин­гуш­ской на­ции за со­вер­шен­ные на зем­ле Ири­с­то­на зло­де­я­ния», «…и пусть, на­ко­нец, пой­мут эти убий­цы из На­зра­ни…»

Кро­ва­вая ста­тья

О том, что есть на све­те Ин­гу­ше­тия, Рос­сия вспом­ни­ла ле­том 92-го: в ию­не вы­шел Указ пре­зи­ден­та РФ об об­ра­зо­ва­нии Ин­гуш­ской ре­с­пуб­ли­ки. С мо­мен­та про­воз­гла­ше­ния не­за­ви­си­мо­с­ти Чеч­ни про­шел поч­ти год. По­че­му тя­ну­ли? Мож­но ска­зать: стра­на боль­шая, за все­ми не ус­ле­дишь. Так или ина­че, но поч­ти год кав­каз­ское за­хо­лу­с­тье су­ще­ст­во­ва­ло, пред­став­ляя со­бой не­что сред­нее меж­ду ре­с­пуб­ли­кой и сель­со­ве­том: гра­ниц нет, го­су­дар­ст­вен­ных ин­сти­ту­тов нет, ни­че­го нет. Ин­гу­ше­тия до­ила ко­ров, ка­ча­ла нефть (ста­ри­ки вспо­ми­на­ют: на два шты­ка коп­нешь — хоть ве­д­ром чер­пай), вы­ра­щи­ва­ла кар­тош­ку и ку­ку­ру­зу. Еще Ель­ци­на вспо­ми­на­ла — до­б­рым сло­вом. Как на­ка­ну­не вы­бо­ров в пре­зи­ден­ты при­ез­жал в На­зрань и на той са­мой пло­ща­ди, где сей­час сто­ит тол­па бе­жен­цев, вы­сту­пал: ис­кон­ные зем­ли от­дам, не кро­во­про­лит­но, а ми­ром. Ин­гу­ши про­го­ло­со­ва­ли за не­го — как один: «за» — 95 с ко­пей­ка­ми про­цен­тов — боль­ше, чем в Сверд­лов­ской об­ла­с­ти. Этим фак­том гор­ди­лись. До по­след­не­го вре­ме­ни.

Вес­ной вы­шел За­кон о ре­а­би­ли­та­ции ре­прес­си­ро­ван­ных на­ро­дов. А в нем ше­с­тая, как те­перь вы­яс­ни­лось, кро­ва­вая ста­тья — о воз­вра­ще­нии зе­мель. Ин­гу­ши жда­ли, что зем­ли, с ко­то­рых в 44-м де­пор­ти­ро­ва­ли в Ка­зах­стан, из Осе­тии об­рат­но воз­вер­нут. И уж, ко­неч­но, от­ме­нят за­прет на про­пи­с­ку в При­го­род­ном рай­о­не, а он су­ще­ст­во­вал с 81-го го­да. С тех пор ин­гу­шам бы­ло про­да­но ле­галь­но и не­ле­галь­но до 80 про­цен­тов всех зе­мель­ных уча­ст­ков рай­о­на.

На­зрань

Этот гряз­ный по­се­лок — и есть сто­ли­ца про­воз­гла­шен­ной июнь­ским ука­зом Ель­ци­на Ин­гуш­ской ре­с­пуб­ли­ки? Один тех­ни­кум, не­сколь­ко сель­хоз­рай­о­нов, ни од­но­го выс­ше­го учеб­но­го за­ве­де­ния, ни од­ной гос­ти­ни­цы. Од­но от­де­ле­ние свя­зи на всю «сто­ли­цу», один та­бач­ный ки­оск, од­на сто­ло­вая, ко­то­рая те­перь от за­ри до за­ри кор­мит бе­жен­цев, а их в На­зра­ни и ок­ре­ст­ных се­лах око­ло 50 ты­сяч — прак­ти­че­с­ки все ин­гуш­ское на­се­ле­ние Се­вер­ной Осе­тии. Где но­чу­ют — бог весть. С ут­ра до но­чи сто­ят на гряз­ной раз­во­ро­чен­ной гу­се­ни­ца­ми тан­ков пло­ща­ди пе­ред рай­со­ве­том. Уже ме­сяц сто­ят. Не ми­тин­гу­ют — го­во­рят, го­во­рят, вспо­ми­на­ют, кто где был в ТЕ дни, где ра­бо­тал, у ко­го ка­кой БЫЛ дом… Что до­ма!.. Что — цен­но­с­ти? Иму­ще­ст­во? Ко­ро­ва? До­б­ро? Жи­вот? Ес­ли о бра­те, о же­не, о се­с­т­ре, о де­тях мно­гие из них го­во­рят в про­шед­шем вре­ме­ни, пе­ре­хо­дя с ин­гуш­ско­го на рус­ский, оба язы­ка — род­ные.

1992 год, но­ябрь, 21-е чис­ло. По­сле на­ча­ла «кон­флик­та», о ко­то­ром я при­ехал пи­сать, про­шел 21 день. Свод­ки цен­т­раль­ных га­зет и ТВ кон­ста­ти­ро­ва­ли «хруп­кий мир» при «со­хра­ня­ю­щей­ся еще на­пря­жен­но­с­ти и про­ти­во­сто­я­нии сто­рон».

Буд­ний день. В При­го­род­ном рай­о­не, кон­тро­ли­ру­е­мом ми­ро­твор­че­с­ки­ми рос­сий­ски­ми вой­ска­ми, пы­ла­ли по­до­жжен­ные ми­нув­шей но­чью ин­гуш­ские до­ма; не­о­по­знан­ный БТР рас­ст­ре­лял трак­тор, уби­ра­ю­щий с по­ля тру­пы ко­ров, трак­то­рист взят в за­лож­ни­ки; в На­зрань при­ехал Ша­х­рай; рос­сий­ские сол­да­ти­ки ме­ня­ли па­тро­ны на вод­ку и рас­ст­ре­ли­ва­ли гу­сей; в На­зрань из вла­ди­кав­каз­ско­го мор­га при­вез­ли тру­пы для вы­да­чи род­ст­вен­ни­кам.

Ша­х­рай вы­сту­пал на пло­ща­ди. Кор­ре­с­пон­ден­ты в раз­лич­ных ра­кур­сах фо­то­гра­фи­ро­ва­ли вни­ма­ю­щих ему жи­во­пис­ных ста­ри­ков с бе­лы­ми бо­ро­да­ми и бе­лы­ми же лен­та­ми на па­па­хах (знак со­вер­ше­ния ха­д­жа в Мек­ку). В га­ра­же за рай­со­ве­том ле­жал труп жен­щи­ны с вы­жжен­ной па­яль­ной лам­пой гру­дью. Рот ра­зо­рван по­след­ним кри­ком, скре­щен­ные го­ло­веш­ки рук — го­лы­ми ру­ка­ми за­щи­ща­ла се­бя от на­прав­лен­но­го ог­ня.

Буд­ний день. По­след­нее про­сти «экс­кур­си­он­но­му» БТР, уво­зя­ще­му кол­лег в путь об­рат­ный во Вла­ди­кав­каз, где есть ре­с­то­ран с вод­кой, пруд с бе­лы­ми ле­бе­дя­ми, где на ска­мей­ках ле­жат жел­тые ли­с­тья и де­вуш­ки умо­по­мра­чи­тель­но кра­си­вы.

Ког­да увез­ли Ша­х­рая, я по­до­шел к ин­гу­шу не­внят­но­го ви­да и воз­ра­с­та и по­про­сил­ся на ноч­лег.

В Ин­гу­ше­тии го­то­ви­лись к вой­не. В не­из­беж­но­с­ти ее здесь ни­кто не со­мне­ва­ет­ся. Го­то­вят­ся спе­ша, но не то­ро­пясь: с при­ба­ут­ка­ми, как ра­бо­ту де­ла­ют, как дом стро­ят. Мно­гие вы­пи­сы­ва­ют из рос­сий­ских глу­би­нок се­мьи. Бу­дем уми­рать вме­с­те. Ча­ша пе­ре­пол­не­на.

Нет, не к вой­не го­то­вят­ся. Го­то­вят­ся уми­рать. Спо­кой­но и про­сто. Тот, кто за­гнал ис­ст­ра­дав­ший­ся ссыль­ный ин­гуш­ский на­род в ту­пик ме­с­ти, пре­крас­но знал и ха­рак­тер его, и ме­ру на­пол­нен­но­с­ти под­но­си­мой к гу­бам ча­ши.

Ка­нун вой­ны

Рос­сий­ским ору­жи­ем до­сы­та на­елась Чеч­ня. Се­вер­ная Осе­тия со­зда­ла свой ОМОН и на­ци­о­наль­ную гвар­дию. И в На­зра­ни то­же со­об­ра­зил­ся свой ору­жей­ный ры­но­чек. Сна­ча­ла «чер­ный», по­том — впол­не «бе­лый», так, не­боль­шой скром­ный ба­зар­чик под от­кры­тым не­бом воз­ле за­пра­воч­ной стан­ции. АК-74 — 110 ты­сяч руб­лей, руч­ная про­ти­во­тан­ко­вая гра­на­та — 3,5 ты­ся­чи руб­лей, про­стая «ли­мон­ка» — 1000 руб­лей. Из сло­жен­ных в гор­ку «ли­мо­нок», как из яб­лок, тор­ча­ли цен­ни­ки. Зна­ко­мый рас­ска­зы­вал: про­ез­жая, спро­сил, шут­ки ра­ди, на­счет зе­нит­но­го ком­плек­са. Тор­го­вец за­ку­дах­тал: вах! Толь­ко что взя­ли, за­в­т­ра по­рань­ше при­хо­ди.

В дни кон­флик­та це­ны ут­ро­и­лись. За ав­то­мат от­да­ва­ли кто ко­ро­ву, кто ма­ши­ну.

В чу­тье кав­каз­ским тор­гов­цам не от­ка­жешь: каж­дое про­ис­ше­ст­вие — что во Вла­ди­кав­ка­зе, что в При­го­род­ном, что в Ин­гу­ше­тии — трак­то­ва­лось сред­ст­ва­ми мас­со­вой ин­фор­ма­ции и, уж ко­неч­но, люд­ской мол­вой как на­ци­о­наль­ный кон­фликт. На­зрань ут­верж­да­ет: за ми­нув­ший год во Вла­ди­кав­ка­зе уби­то 36 ин­гу­шей, и ни по од­но­му фак­ту пре­ступ­ле­ния уго­лов­ное де­ло воз­буж­де­но не бы­ло.

Да­лее со­бы­тия раз­ви­ва­лись так.

Сен­тябрь 92-го. Рос­сия пре­кра­ти­ла воз­душ­ное со­об­ще­ние всех сво­их го­ро­дов с аэ­ро­пор­том Гроз­но­го. По дан­ным шта­ба ВС ЧР, на гра­ни­цах Чеч­ни и в Ин­гу­ше­тии на­чи­на­ет­ся со­сре­до­то­че­ние во­ен­ных сил РФ: обо­ру­до­ва­ны по­сты, от­ры­ты око­пы, рас­став­ле­ны снай­пе­ры. Но, за­ме­ча­ет штаб, «от­но­ше­ние их к ме­ст­ным жи­те­лям дру­же­люб­ное, обе­ща­ют не стре­лять».

Ок­тябрь, на­ча­ло. Аэ­ро­порт Вла­ди­кав­ка­за при­об­ре­та­ет ста­тус меж­ду­на­род­но­го.

Ок­тябрь, се­ре­ди­на. Пред­ста­ви­тель ВС РФ в Ин­гуш­ской ре­с­пуб­ли­ке Вик­тор Ер­ма­ков за­явил, что го­тов сло­жить свои пол­но­мо­чия, ес­ли Рос­сия про­явит мед­ли­тель­ность в оп­ре­де­ле­нии гра­ниц Ин­гу­ше­тии. Чув­ст­вуя гро­зу, Ер­ма­ков под­чер­ки­ва­ет не­об­хо­ди­мость не­мед­лен­но­го из­да­ния пре­зи­дент­ско­го ука­за, ко­то­рый бы рег­ла­мен­ти­ро­вал точ­ные сро­ки пе­ре­да­чи ин­гу­шам зе­мель, при­над­ле­жав­ших им до де­пор­та­ции.

Моск­ва мол­чит.

На ули­цах Ин­гу­ше­тии и Вла­ди­кав­ка­за го­во­рят о вой­не, на­зы­ва­ют сро­ки.

Ок­тябрь, 21-е. В по­ве­ст­ке дня ВС РФ об­суж­де­ние во­про­са о гра­ни­цах Ин­гу­ше­тии. На­ме­ча­лось…

Ок­тябрь, ночь с 20-го на 21-е. БТР ОМОН СО ССР, па­т­ру­ли­ро­вав­ший у се­ла Ок­тябрь­ское (Се­вер­ная Осе­тия), раз­да­вил 12-лет­нюю де­воч­ку-ин­гуш­ку.

Ок­тябрь, 22-е. В 4 ут­ра на ок­ра­и­не по­сел­ка Юж­ный (Вла­ди­кав­каз) у ав­то­мо­би­ля ЗИЛ-131 най­ден труп ин­гу­ша. День­ги — 57 ты­сяч руб­лей — ос­та­лись не­тро­ну­ты­ми. Че­рез не­сколь­ко дней об­на­ру­жен труп его бра­та. Убий­ца — офи­цер ми­ли­ции, рус­ский, из-под стра­жи бе­жал.

Ок­тябрь, 22-е, 18.30. БТР без бор­то­во­го но­ме­ра во­рвал­ся в по­се­лок Юж­ный и от­крыл стрель­бу из пу­ле­ме­та. Убит один ин­гуш. За­вя­зы­ва­ет­ся пе­ре­ст­рел­ка.

Ок­тябрь, 23-е, 1.30. Юж­ный, че­ты­ре бро­не­тран­с­пор­те­ра, в од­ном из ко­то­рых на­хо­дил­ся на­род­ный де­пу­тат РФ, за­ме­с­ти­тель ми­ни­с­т­ра вну­т­рен­них дел Се­вер­ной Осе­тии Т. Ба­та­гов, ве­дут бой с ин­гу­ша­ми, ор­га­ни­зо­вав­ши­ми во­ору­жен­ную ох­ра­ну по­сел­ка.

Ок­тябрь, 23-е, день. Ми­тин­ги ин­гу­шей в При­го­род­ном, об­ра­зо­ва­ние об­ще­ст­вен­но­го ко­ор­ди­на­ци­он­но­го со­ве­та, ко­то­рый за­явил, что со­гла­сен про­во­дить па­т­ру­ли­ро­ва­ние сел вме­с­те с рос­сий­ски­ми вой­ска­ми.

Ок­тябрь, 23-е. На аэ­ро­дро­мы Наль­чи­ка и Бес­ла­на при­бы­ва­ют во­ен­ные са­мо­ле­ты. Штаб опе­ра­тив­ной груп­пы ВВ МВД РФ ут­верж­да­ет, что рей­сы пла­но­вые, с про­дук­та­ми.

Ок­тябрь, ночь с 31-го на 1 но­я­б­ря. В Рос­сии на­ча­лась граж­дан­ская вой­на.

Вой­на — не кон­фликт. Не вой­на — мя­со­руб­ка.

Ра­уф Ах­ме­дов, во­ен­ный кор­ре­с­пон­дент га­зе­ты «Се­вер­ный Кав­каз», оче­ви­дец вой­ны пер­вых дней, пи­шет сти­хи, ко­то­рые и чи­тал мне но­чью в гос­ти­ни­це, там, да­ле­ко, во Вла­ди­кав­ка­зе:

— Зна­ешь, Ко­с­тя, мне все пред­став­ля­ет­ся, что Кав­каз — это хру­с­таль­ный го­род, в ко­то­рый во­рва­лось ста­до сви­ней.

— У них есть име­на?

— Есть. И ты зна­ешь. Бе­сы. Не ищи здесь прав­ды на ка­кой-то сто­ро­не, нет ее, прав­ды.

N., ин­гуш­ский «бо­е­вик», чью го­ло­ву оце­ни­ли в 50 мил­ли­о­нов руб­лей:

— На­ши ста­ри­ки го­во­рят: на­до бы­ло в лю­бом слу­чае со­хра­нить лю­дей. На­до бы­ло тер­петь. Ес­ли бы вас за­ста­ви­ли грызть зем­лю, на­до бы­ло бы грызть зем­лю, но со­хра­нить свои се­мьи. Им воз­ра­жа­ют: мно­го тру­пов, слиш­ком мно­го уни­же­ний… Они мол­чат. Ты рус­ский, раз­би­рай­ся сам, толь­ко смо­т­ри и не за­кры­вай гла­за. Зна­ешь, в пер­вые дни кон­флик­та в боль­ни­цы На­зра­ни при­вез­ли трех­лет­нюю де­воч­ку. Взры­вом сна­ря­да ей ото­рва­ло но­ги. «Там ос­тал­ся па­па, те­перь, по­жа­луй­ста, при­ве­зи­те па­пу», — ска­за­ла она. Смо­т­ри сам… Я не знаю… Я уже не мо­гу…

На ма­ши­не с че­чен­ски­ми но­ме­ра­ми мы еха­ли в Гроз­ный. Я — к Ду­да­е­ву, ин­гу­ши — за ми­но­ме­том.

Фан­та­зия на ге­о­гра­фи­че­с­кую те­му

От Вла­ди­кав­ка­за до На­зра­ни — как от Пе­тер­бур­га до Ре­пи­на. В од­ну смут­ную ночь ре­пин­цы, со­шед с ума, во­ору­жи­лись чем ни по­па­дя и объ­я­ви­ли со­се­ду-ме­га­по­ли­су вой­ну. Тьма пи­тер­ских га­зет за­би­лась в ис­те­ри­ке: «аг­рес­сия!», спи­с­ки (под ко­пир­ку) кон­спи­ра­тив­ных квар­тир оби­та­те­лей Ре­пи­на, а так­же их близ­ких и даль­них род­ст­вен­ни­ков роз­да­ны ОМО­Ну и спец­на­зу. Лич­ный со­став во­ин­ских ча­с­тей по­став­лен под ру­жье. Дик­то­ры СПб ТВ го­во­рят о не­об­хо­ди­мо­с­ти фор­ми­ро­ва­ния из чис­ла па­т­ри­о­ти­че­с­ки на­ст­ро­ен­ной ле­нин­град­ской мо­ло­де­жи на­род­но­го опол­че­ния. Ав­то­ма­ты Ка­лаш­ни­ко­ва вы­да­ют­ся прак­ти­че­с­ки всем же­ла­ю­щим. Па­т­ри­о­ты го­ро­да, за­по­лу­чив ору­жие и блед­ные ко­пии спи­с­ков, разъ­ез­жа­ют на гру­зо­ви­ках от Го­ре­ло­ва до Пар­го­ло­ва, вы­яв­ляя тай­ные бер­ло­ги вра­гов. Бер­ло­ги яв­ные уже очи­ще­ны до по­след­ней пар­ке­тин­ки и за­ня­ты те­ми, кто по­сво­лоч­ней и по­у­хва­ти­с­тей. Не­ког­да от­ды­хав­ших в Ре­пи­не юри­с­тов, вра­чей, пи­са­те­лей и про­чую кон­тру сго­ня­ют на ста­ди­о­ны, ими за­би­ва­ют под­ва­лы, ок­ре­ст­ные сви­нар­ни­ки и ово­ще­хра­ни­ли­ща.

Тем вре­ме­нем ре­пин­ские экс­тре­ми­с­ты, во­ору­жен­ные до зу­бов бу­тыл­ка­ми с за­жи­га­тель­ной сме­сью, за­яв­ля­ют о сво­их пре­тен­зи­ях на пра­вый бе­рег Не­вы. На SOS мно­го­ст­ра­даль­но­го Пи­те­ра от­кли­ка­ет­ся Пен­та­гон. Зве­зд­но-по­ло­са­тый штаб мон­ти­ру­ет свои ком­пью­те­ры в апар­та­мен­тах Смоль­но­го. Над го­ро­дом бар­ра­жи­ру­ют зве­зд­но-по­ло­са­тые вер­то­ле­ты. Час «икс», бро­сок, ар­тоб­ст­рел, «Ала­зань» рых­лит дю­ны и про­ре­жи­ва­ет про­ле­с­ки, ар­ма­да вхо­дит в Ре­пи­но, как нож в мас­ло, еще бро­сок — и ока­зы­ва­ет­ся за Вы­бор­гом, у фин­ской гра­ни­цы. А за же­лез­ной спи­ной ми­ро­твор­цев идет опол­че­ние, ко­то­рое ча­ще да гу­ще — убий­цы и ма­ро­де­ры: ма­ло ли по­дон­ков-то в Пи­те­ре! Жгут и на­си­лу­ют, гра­бят и ку­ра­жат­ся. Вой­на все спи­шет, га­зе­ты — оп­рав­да­ют.

Вла­ди­кав­каз, На­зрань… Та же Рос­сия, те же учеб­ни­ки ге­о­гра­фии, тот же аб­сурд.


Книга буколик, 2

Уч­но, де­рев­ня на вы­да­нье

…Зем­ной шар, го­су­дар­ст­во Рос­сия, об­ласть Нов­го­род­ская, рай­он Во­ло­тов­ский, де­рев­ня Уч­но. Ули­ца в Уч­но од­на, и та без на­зва­ния. Вдоль ули­цы то­по­ля в об­хват, и 40 до­мов с ого­ро­да­ми и ба­ня­ми на за­дах. В ого­ро­дах де­ре­вян­ные про­пел­ле­ры тре­щат на ве­т­ру. По уч­нов­ско­му по­ве­рию, про­пел­ле­ры по­мо­га­ют про­тив кро­тов: слы­шит крот треск и не идет в ого­род, не ест ко­реш­ки.

На при­гор­ке над де­рев­ней — цер­ковь ико­ны Ти­х­вин­ской Бо­го­ма­те­ри с об­ру­шив­шим­ся ку­по­лом и ко­ло­коль­ней в ле­сах. Ее на­сто­я­тель, 53-лет­ний ие­рей отец Ана­то­лий на­зы­ва­ет де­рев­ню Уч­но се­лом, ибо в де­рев­не есть цер­ковь. Не­ве­ру­ю­щая часть уч­нин­цев на­зы­ва­ет се­бя де­рев­ней, за по­сле­во­ен­ные го­ды при­вык­ли, что цер­ковь — это ко­нюш­ня, это то, где ре­мон­ти­ру­ют трак­то­ры, это склад удо­б­ре­ний, это — что угод­но, но толь­ко не цер­ковь. Ее ос­вя­ти­ли в 1853 го­ду, а за­кры­ли в 1937. Ког­да при­шла вой­на, нем­цы от­кры­ли храм и хо­ди­ли на служ­бы.

Ба­ба Ев­до­кия и дед Петр

Че­рез до­ро­гу на­про­тив хра­ма и сей­час жи­вет цер­ков­ный ста­ро­ста дед Петр, ко­то­ро­му 84 го­да. Его же­не, Ев­до­кии Яков­лев­не 85 лет. Се­го­дня, 12 фе­в­ра­ля, дед Петр и ба­ба Ев­до­кия ели на обед го­ро­хо­вый суп. А при Ста­ли­не все бы­ло, и се­лед­ка, и все, мо­жет зря Ста­ли­на ру­га­ют, мо­жет, ему до­ку­мен­ты ка­кие под­со­вы­ва­ли, а он под­пи­сы­вал, все­го не про­чи­та­ешь. А у этих ны­неш­них ни­ког­да ни­че­го нет. Все ис­пол­ня­ет­ся, что ска­зал в на­ча­ле ве­ка 5-лет­ней де­воч­ке Ду­се ее род­ной дед. А ска­зал он сле­ду­ю­щее: пти­цы сталь­ные бу­ду ле­тать, же­лез­ные ко­ни бу­дут зем­лю па­хать, жен­щи­ны ста­нут на муж­чин по­хо­жи, а не­буш­ко — про­во­ло­кой опу­та­ют! Все се­ло тог­да пу­га­лось и — не ве­ри­ло. И вот, все как по ска­зан­но­му, суд­ные де­ла Гос­подь со­тво­рил. Что дал Гос­подь? Яго­ды вся­кие, пло­ды вся­кие, кор­ни вся­кие, и птиц вся­ких, и зве­рей вся­ких. Мы ж его не бла­го­да­рим, за стол са­дим­ся — не мо­лим­ся.

Еще ба­ба Ев­до­кия и дед Петр бо­ят­ся вой­ны: ой страш­но! В Ста­рую Рус­су «из че­че­нов» уже 11 гро­бов при­вез­ли. Они зна­ют, что че­че­ны гро­зят пар­ти­зан­ской вой­ной. И сколь­ко там еще го­ло­ву­шек опять по­ло­жат на суд­ные де­ла, Гос­по­ди!

Ев­до­кия и Петр же­ни­лись еще при нем­цах, в 44 го­ду, есть у них три доч­ки, вы­шли за­муж, все по об­ла­с­ти жи­вут. Ко­ро­ву Ев­до­кия и Петр не дер­жат, уже не по си­лам. Ку­роч­ки есть, по­ро­се­нок, кар­тош­ка с ого­ро­да, на зи­му хва­та­ет. Пен­сия по 100 ты­сяч с ко­пей­ка­ми каж­до­му. Ба­ба Ев­до­кия и дед Петр, как все пен­си­о­не­ры, — са­мые бо­га­тые граж­да­не Уч­но. За­был ска­зать, еще Петр од­наж­ды был в Моск­ве, ви­дел в Мав­зо­лее Ле­ни­на-Cта­ли­на, это ког­да по­сле вой­ны ра­бо­тал скот­ни­ком, и его Моск­вой по­ощ­ри­ли.

А ба­ба Ев­до­кия ни­где не бы­ла. Ны­неш­ний дом на ко­ров­ке по брев­ныш­ку во­зи­ли по­сле вой­ны — и вы­ст­ро­и­ли. Воз­дух в нем кис­лый, гу­с­той.

Га­ля и На­дя

Нет во­рон — од­ни гал­ки. 35 дво­ров, че­ты­ре не­ве­с­ты и семь же­ни­хов, де­сять де­ток, все­го сто че­ло­век. Из них че­ты­ре На­деж­ды, три Ев­до­кии, две Ма­рии, пять-шесть Ни­ко­ла­ев, два Иго­ря и два Пе­т­ра, две Зи­на­и­ды, од­на Ан­то­ни­на и один Де­нис. Груд­ных де­тей в Уч­но нет. Са­мой ста­рой, ба­бе Оль­ге, — 92. В де­рев­не один ма­га­зин (ра­бо­та­ет че­рез день), мед­пунк­та нет, ми­ли­ци­о­не­ра нет. Са­мое рас­про­ст­ра­нен­ное в Уч­но пре­ступ­ле­ние — взлом ма­га­зи­на и кра­жа вод­ки. Драк в Уч­но не бы­ло лет пять точ­но. Убийств не бы­ло ни­ког­да. Ни один уч­ни­нец в тюрь­ме не си­дит. Сло­вом, жить в Уч­но не­ст­раш­но. Ночь — пол­ночь, хо­дят по бе­зы­мян­ной ули­це Уч­но две са­мые ве­се­лые в де­рев­не ба­рыш­ни — Га­ля и На­дя — гор­ла­нят пес­ни. На­дя учит­ся в 11-м клас­се (шко­ла в дру­гом се­ле), она меч­та­ет стать па­рик­ма­хе­ром. А и не уг­ля­дел ее еще ни­ка­кой сто­лич­ный пи­жон: слов­но с об­лож­ки «Плей­боя» дев­ка, уме­реть-не жить, гла­зи­щи се­ро-зе­ле­ные, гу­бы на­ри­со­ван­ные, во­ло­сы ры­жие.

А у Га­ли есть сын, она ра­бо­та­ет на фер­ме, по­лу­ча­ет 50 тыс. и еще при­ра­ба­ты­ва­ет у от­ца Ана­то­лия: по­су­ду по­мыть, сва­рить суп, во­ды при­не­с­ти. Га­ля на­зы­ва­ет ба­тюш­ку «ва­ше пре­по­до­бие», в цер­ковь не хо­дит.

Отец Ана­то­лий

В по­лу­раз­ру­шен­ную цер­ковь на служ­бы, ко­то­рые со­вер­ша­ет в пра­зд­нич­ные и вос­крес­ные дни отец Ана­то­лий, хо­дят в од­ни ста­ри­ки. Прав­да, в один из уч­нин­ских дней на служ­бу при­ехал це­лый класс из се­ла Вы­би­ти. Здесь, в сель­ской шко­ле, ба­тюш­ка ве­дет уро­ки хри­с­ти­ан­ской нрав­ст­вен­но­с­ти. Впро­чем, о том, ка­ко­ва се­го­дня на се­ле мис­сия свя­щен­ни­ка, сто­ит ска­зать осо­бо.

Что да­но? Де­рев­ня, из ко­то­рой уе­ха­ла мо­ло­дежь, в ко­то­рой ста­ри­ки и ста­ру­хи до­жи­ва­ют свой век, а те не­мно­гие, ко­му по 30 — 40 лет, ра­бо­та­ют на фер­ме. Вла­с­ти да­ле­ко, за 20 км, в рай­цен­т­ре, в Во­ло­те.

Но по­сре­ди се­ла-не се­ла — сто­ит цер­ковь. Толь­ко-толь­ко от­кры­тая, в 90-м го­ду. Пол­церк­ви ле­жит в раз­ва­ли­нах, по сте­нам, по ста­рым рос­пи­сям те­чет во­да. Во вто­рой по­ло­ви­не служ­бы со­вер­ша­ют­ся тре­тий год. При церк­ви, в ни­зень­ком тес­ном до­ми­ке жи­вет свя­щен­ник. Он и власть, и ми­ли­ци­о­нер, и су­дья, и врач. К не­му не­сут кре­с­тить де­тей, к не­му при­хо­дят в бе­ду, его сло­во слу­ша­ют.

В пер­вое ут­ро в Уч­но мы по­еха­ли с от­цом Ана­то­ли­ем на от­пе­ва­ние. Умер ста­рый трак­то­рист, ког­да-то — за­слу­жен­ный ме­ха­ни­за­тор Рос­сии. Так хоть бы кто из вла­с­тей при­шел, сло­во до­б­рое ска­зал. Нет, ко­му ты ну­жен.

Ба­тюш­ка от­слу­жил об­ряд и про­из­нес про­по­ведь, хо­тя по служ­бе, как по­ла­гаю, это бы­ло сов­сем не обя­за­тель­но. Рас­ска­зал о про­стых ве­щах — про­стым язы­ком, как де­тям: о ду­ше, о вра­тах, у ко­то­рых ее встре­ча­ет Петр, о свит­ке гре­хов. О том, как кре­с­тить­ся и о том, за­чем хо­дят в цер­ковь. Еще ущу­чил хо­зя­ев за то, что в до­ме нет ико­ны. По­вто­ряю: 40-лет­ним лю­дям рас­ска­зы­вал, как де­тям.

У из­го­ло­вья по­кой­но­го сто­ял пор­т­рет Ле­ни­на из дет­ско­го бук­ва­ря. На стен­ках в ко­ри­до­ре ви­се­ли связ­ки лу­ко­вок.

Кто вы, сель­ский ба­тюш­ка? О чем —о чем, а о се­бе отец Ана­то­лий рас­ска­зы­вать не лю­бит. Я уз­нал толь­ко, что его путь в пра­во­сла­вие был сло­жен и до­лог. В мир­ской жиз­ни ра­бо­тал сле­са­рем на ле­нин­град­ском за­во­де. Кре­с­тил­ся толь­ко в 36 лет. По­том пел на кли­ро­се. По­сле ру­ко­по­ло­же­ния в сан свя­щен­ни­ка слу­жил в церк­вях Нов­го­род­ской епар­хии. В 92-м по­лу­чил на­зна­че­ние в Уч­но.

Я по­про­сил его рас­ска­зать о том, на­сколь­ко, на его взгляд, жи­ва ве­ра в рус­ских де­рев­нях. А отец Ана­то­лий рас­ска­зал бай­ку ар­хи­епи­с­ко­па Лу­ки про вра­ча и Ста­ли­на.

— Вы мно­гих опе­ри­ро­ва­ли, — спра­ши­ва­ет Ста­лин у вра­ча, при­щу­рив глаз, — так ви­дил ли хоть у ко­го-ни­будь ду­шу?

— У мно­гих не ви­дел да­же со­ве­с­ти, — от­ве­ча­ет хи­рург.

До­яр­ка На­деж­да Уль­я­но­ва

Фер­ма. Рань­ше сов­хоз­ная, те­перь сов­хоз пре­об­ра­зо­ван в ТОО «Прав­да». На фер­ме 160 ко­ров. Из них до­ят­ся 30. На 160 ко­ров пять до­я­рок, три скот­ни­ка и один сле­сарь. Все они в по­след­ний раз по­лу­ча­ли зар­пла­ту в мае про­шло­го го­да. Рас­ска­зы­ва­ет до­яр­ка На­деж­да Уль­я­но­ва (27 лет):

— Де­сять лет на­зад по­сле вось­ми­лет­ки за­кон­чи­ла СПТУ-6 в Ста­рой Рус­се, ста­ла ма­с­те­ром ма­шин­но­го до­е­ния. В 85-м же вы­шла за­муж. Ро­ди­ла до­чек, Ле­не сей­час во­семь лет, На­та­ше — семь. Муж не ра­бо­та­ет, не­где. У ме­ня 30 ко­ров, из них во­семь те­лят. С мая не пла­тят, да­ют толь­ко про­цен­ты. Еще му­ку, ино­гда са­хар­ный пе­сок, но му­кой сыт не бу­дешь. На что жи­вем? Боль­ше взай­мы. По­со­бие на де­тей да­ют. Хо­зяй­ст­во? Без не­го сов­сем бы про­па­ли. Ого­род 15 со­ток, кар­тош­ку са­жа­ем. Ко­ро­ва есть, ов­цы и три яг­нен­ка. Бы­ли два по­ро­ся — за­би­ли. Зар­пла­та до­яр­ки — день­ги, ко­неч­но, хо­ро­шие. Но ес­ли б их да­ва­ли. И че­ст­но ска­жу, де­тей обуть-одеть это­го ма­ло. Ско­ро и мы ма­га­зи­ны ло­мать пой­дем. Дру­гие ле­зут за вод­кой, а мы за хле­бом. Жи­ви, как хо­чешь. Го­су­дар­ст­во нам по­ка­за­ло икс.

Учи­тель­ни­ца Ев­до­кия Ми­хай­лов­на

Са­мый ста­рый в Уч­но — «дом учил­ки», Ев­до­кии Ми­хай­лов­ны До­б­ро­воль­ской. Дву­хэ­таж­ный, со скри­пу­чей ле­ст­ни­цей. Вни­зу кух­ня и ку­рят­ник. Ввер­ху, на кро­ва­ти, си­де­ла су­хонь­кая вос­тро­гла­зая ста­ру­ха. Пе­ред зер­ка­лом, на трю­мо Петр I из мра­мо­ра и фар­фо­ро­вая ба­ле­ри­на. В уг­лу об­ра­за. Ев­до­кии Ми­хай­лов­не 87 лет. В Уч­но с 44 го­да. 35 лет в шко­ле. С му­жем про­жи­ла 57 лет, он умер не­сколь­ко лет на­зад. Пен­сия... Боль­шая часть ее уш­ла пе­ред зи­мой на по­куп­ку дров.

— В том бе­да, — го­во­рит Ев­до­кия Ми­хай­лов­на, — что по­го­во­рить не с кем. А по­ло­же­ние у нас в стра­не не­важ­ное. Се­ло ка­кое бо­га­тое бы­ло! Те­перь ра­зор.

Ев­до­кия Ми­хай­лов­на по­дроб­но рас­ска­за­ла, как вы­би­ра­ла из мно­гих ка­ва­ле­ров му­жа, сколь­ко бу­ты­лок вод­ки взя­ли с нее за дро­ва, про слу­хо­вой ап­па­рат, ко­то­рый вы­пи­са­ли в Во­ло­те, но ни­как не по­лу­чить.

Ев­до­кия Ми­хай­лов­на че­ло­век ре­ли­ги­оз­ный, все служ­бы — в хра­ме, и все свое иму­ще­ст­во, сад и дом за­ве­ща­ла церк­ви.

Ху­дож­ни­ки Ан­д­рей и Же­ня

Глав­ны­ми гос­тя­ми нов­го­род­ской де­ре­вень­ки Уч­но и от­ца Ана­то­лия бы­ли в эту зи­му пе­тер­бург­ские ху­дож­ни­ки Ев­ге­ний Перл и Ан­д­рей Фи­лип­пов. В при­тво­ре хра­ма ча­ди­ла бур­жуй­ка. На ле­сах с ут­ра до по­зд­ней но­чи тру­ди­лись Ан­д­рей и Же­ня. Ба­буль­ки при­но­си­ли им мо­ло­ко, со­ло­ни­ну в тря­пи­це и то­пи­ли бань­ку. Че­рез во­семь дней в ни­шах над дверь­ми, на ра­дость при­хо­жа­нам, яви­лись ли­ки свя­ти­те­ля Ни­ко­лая, пре­по­доб­но­го Ни­ла Стол­бен­ско­го и об­раз Спа­са Не­ру­ко­твор­но­го на бе­лом пла­те.

Пред­ве­се­нье. Снег тя­жел, с на­стом. Под на­ле­дью зе­ле­ная тра­ва. На го­лых ли­пах у хра­ма гал­дят гал­ки. Хо­ро­шо, за­брав­шись ут­ром на ко­ло­коль­ню, слу­шать де­ре­вень­ку, ко­то­рая мы­чит, ку­ка­ре­ка­ет, тре­щит про­пел­ле­ра­ми и сту­чит ко­лу­на­ми. А вот тот вы­со­кий за реч­кой Ко­лош­кой бе­рег на­зы­ва­ет­ся Вар­ва­ри­ной бе­сед­кой. Там, го­во­рят, встарь гу­ля­ли, жгли ко­ст­ры и та­с­ка­ли по ку­с­там де­вок. Кто та­кая бы­ла Вар­ва­ра и где ее бе­сед­ка, ни­кто не зна­ет. Как ни­кто не зна­ет, по­че­му Уч­но -Уч­но. Учил­ка уве­ре­на, что от сло­ва «учить­ся». Еще го­во­рят: ес­ли скуч­но — ез­жай в Уч­но. Или в Воль­ные Ду­б­ра­вы, во Взгля­ды, в За­оль­хо­вые, в по­се­лок Мед­ведь, в Пу­ко­во, Ева­но­во, в Жу­ко­во-Ду­бо­во, или — во Дво­рец За­го­ро­ди­ще.

Еще го­во­рят, де­вок на вы­да­нье нуж­но от­карм­ли­вать греч­не­вой ка­шей с мо­ло­ком. Тог­да ще­ки ста­нут тол­стые, крас­ные и кра­си­вые.

 

 


Книга буколик, 1

Гре­хо­па­де­ние в Эдем

Это по­хо­же на за­ня­тие апп­ли­ка­ци­ей. Семь ап­рель­ских дней, на ко­то­рых был на­ри­со­ван ле­нин­град­ский двор, мо­к­рая кош­ка и чер­ная туч­ка, вы­ре­зал нож­ни­ца­ми и на­кле­ил по­верх ды­ря­во­го ли­с­та кра­си­вую от­крыт­ку с ви­дом на Сре­ди­зем­ное мо­ре. Неж­но-алый за­кат, пен­ные вол­ны, в ле­вом уг­лу паль­ма и си­дя­щая под ней, под­жав ко­ле­ни к под­бо­род­ку, де­вуш­ка топ­лесс.

Фо­кус удал­ся. В од­ну ночь Пе­т­ра I на пе­тер­бург­ском Мос­ков­ском вок­за­ле за­ме­ни­ли на В. И. Ле­ни­на на мос­ков­ском Ле­нин­град­ском.

Ут­рен­няя ста­ру­ха, ли­цо за­мо­та­но плат­ком, в ко­ря­вой ру­ке пу­с­той мо­лоч­ный би­дон с пу­с­той бу­тыл­кой пи­ва вну­т­ри не­го, так­си (стор­го­ва­лись), мо­к­рые до­ро­ги, яр­мар­ка дью­ти-фри на вто­ром эта­же Ше­ре­ме­ть­е­во II и ли­т­ро­вая бу­тыл­ка ир­ланд­ско­го ви­с­ки.

Три ча­са спу­с­тя (по­жа­луй­ста, при­стег­ни­те рем­ни, наш са­мо­лет ком­па­нии «Кон­ти­нен­таль­ные авиа­ли­нии» со­вер­ша­ет по­лет по мар­ш­ру­ту, тем­пе­ра­ту­ра воз­ду­ха за бор­том, еще од­ну де­ся­ти­дол­ла­ро­вую банк­но­ту об­ме­нял на удар штем­пе­лем по от­кры­той стра­нич­ке па­с­пор­та, и еще тре­мя ча­са­ми поз­же: муль­ти­пли­ка­ци­он­ные де­рев­ни и го­род­ки, ры­жая ко­за у обо­чи­ны, са­ды, в ко­то­рых бе­лым цве­тут яб­ло­ни, а гру­ши си­ре­не­вым, пу­с­тое

клад­би­ще на пло­с­ком скло­не зе­ле­но­го хол­ма, по­хо­же, лю­ди здесь  уми­рать не лю­бят, и на­чи­нал по­ни­мать, по­че­му) от­кры­лось мо­ре, въе­ха­ли в во­ро­та оте­ля.

Ко­то­рый: «…с ог­ром­ны­ми са­да­ми, рас­ки­нул­ся в рай­ском угол­ке на тер­ри­то­рии 37 000 кв. м. Ог­ром­ное вла­де­ние у под­но­жья го­ры Ба­ба ок­ру­же­но мо­гу­чи­ми со­сна­ми с од­ной сто­ро­ны и пе­с­ча­но-га­леч­ным пля­жем дли­ной в 750 м со сто­ро­ны би­рю­зо­во­го Эгей­ско­го мо­ря». Гос­ти­нич­ный бук­лет, как во­дит­ся, не ску­пил­ся на эпи­те­ты: «Солн­це, воз­дух, во­да, спорт и от­дых в сво­ем рае на зем­ле.

Фан­та­с­ти­че­с­кий ар­хи­тек­тур­ный стиль в иде­аль­ной гар­мо­нии с при­ро­дой со­еди­ня­ет в се­бе ан­тич­ный гре­че­с­кий, рим­ский, ви­зан­тий­ский сти­ли (гм) сель­д­жук­с­ких и от­то­ман­ских эпох с со­вре­мен­ной Тур­ци­ей». 17 бас­сей­нов, фит­нес-центр, са­у­ны с ви­дом на лес и мо­ре, ту­рец­кая ба­ня, центр кра­со­ты, де­вять ре­с­то­ра­нов с ме­с­та­ми для не­ку­ря­щих и де­ть­ми, кух­ни ки­тай­ская, ту­рец­кая, ита­ль­ян­ская, сре­ди­зем­но­мор­ская.

Мне нуж­но бы­ло толь­ко ма­х­ро­вое по­ло­тен­це и мо­ре. Вру.

Семь дней Стра­ст­ной не­де­ли, про­сти ме­ня Гос­по­ди, ма­ма, за­бе­ри ме­ня от­сю­да!

Я рас­кла­ды­вал на ска­тер­ти клеш­ни кра­бов и раз­би­вал их до­ныш­ком пу­с­той пив­ной бу­тыл­ки, до­бы­вая ро­зо­вое мя­со. Ми­дии хру­с­те­ли на зу­бах — пе­сок? — нет — вы­ко­вы­ри­вал из зу­бов мел­кие жем­чу­жи­ны, ко­то­рые кон­тра­бан­дой вы­вез в кон­тей­не­ре из-под фо­то­плен­ки.

Пил мут­ную ра­кию, со­зер­цая го­ры с вы­дол­б­лен­ны­ми в них ли­кий­ски­ми гроб­ни­ца­ми. Стран­ная ма­не­ра — стро­ить вер­ти­каль­ные клад­би­ща.

Брал пласт­мас­со­вое ка­ноэ и уп­лы­вал за мыс, где, не со­врал про­спект, во­да бы­ла би­рю­зо­вой, и был грот с жи­вой тол­стой рус­ской ним­фой. Ел за­жа­рен­но­го на вер­те­ле коз­лен­ка и в до­обе­ден­ный пол­день, по­ка не взял за глот­ку оче­ред­ной при­ступ об­жор­ст­ва, та­ял в са­у­не в ком­па­нии бес­сты­жих не­мок, ко­то­рые, ду­мая, что их не по­ни­ма­ют, сме­я­лись над хан­же­ст­вом рус­ских де­виц, ко­то­рые не ре­ши­лись снять с се­бя глу­хие ку­паль­ни­ки.

По­гру­жал­ся в тя­же­лую, с ды­мом ис­па­ре­ний, во­ню­чую во­ду се­ро­во­до­род­но­го ис­точ­ни­ка, в ко­то­ром, по пре­да­нию, ку­па­лась ца­ри­ца Кле­о­па­т­ра и — вне вся­ких пре­да­ний — ак­тер Да­с­тин Хофф­ман, о чем сви­де­тель­ст­во­ва­ла при­кноп­лен­ная на зе­ле­ной де­ре­вян­ной буд­ке ту­рец­ко­го смо­т­ри­те­ля фо­то­гра­фия. По­сре­ди Эгей­ско­го мо­ря рус­ские жен­щи­ны на па­лу­бе вдруг за­во­пи­ли «Ой мо­роз, мо­роз…», и я прыг­нул с бор­та ях­ты, к мор­ским ежам, что­бы не слы­шать. Днем пил су­хое ви­но, но­ча­ми ви­с­ки со льдом и тан­це­вал тех­но. В де­рев­не-при­зра­ке, из ко­то­рой не­ког­да из­гна­ли хри­с­ти­ан, хо­тел по­те­рять­ся, кри­ча­ли, ис­ка­ли, на­шли. На раз­ва­ли­нах рос­ли цве­точ­ки.

В од­ну бур­ную ночь над мо­рем хо­ди­ли мол­нии, в дру­гую, ти­хую, за­жи­га­ли не­из­ве­ст­ные мне со­звез­дия. По ут­рам за ок­ном пе­ли рай­ские пти­цы, но их за­глу­шал храп че­ло­ве­ка-трак­то­ра из Йош­кар-Олы, по­кры­то­го ры­жей шер­стью и ук­ра­шен­но­го тол­стой зо­ло­той це­пью. Храп с при­сви­с­том и улю­лю­ка­нь­ем.

В по­след­ний ве­чер, ког­да до­б­рые хри­с­ти­а­не го­то­ви­лись ко все­нощ­ной и Свет­ло­му Вос­кре­се­нью, ушел в мо­ре, вол­ны ку­выр­ка­ли, вы­шел на су­шу, дро­жа­щий и без кре­с­ти­ка.

Стран­ный это мир — до гре­хо­па­де­ния. От­кры­точ­ный. Здесь ро­дил­ся Апол­лон и скре­с­ти­лись че­ты­ре пу­те­ше­ст­вия апо­с­то­ла Пав­ла, в по­сла­ни­ях ко­то­ро­го вы не най­де­те ни од­ной при­ме­ты это­го рай­ско­го угол­ка.

На же­лез­но­до­рож­ных по­мой­ках ле­жал чер­ный снег. Уголь­ный за­пах вок­за­ла. Про­вод­ни­ки вклю­чи­ли ра­дио. Встре­чая оче­ред­ной, ХIХ съезд КПСС, тру­же­ни­ки го­то­вы про­ве­с­ти по­сев­ную до­сроч­но.

 


Книга осколков, 8

В мае

Со­об­ща­ют: аме­ри­кан­ские ас­т­ро­фи­зи­ки от­кры­ли га­лак­ти­ку, ко­то­рая сов­сем ско­ро, че­рез 3 млрд лет, со­жрет на­шу. Са­ра­тов­ская ста­ру­ха вы­шла во двор с ка­ни­с­т­рой, об­ли­ла бен­зи­ном свою трех­лет­нюю внуч­ку и по­до­жг­ла. Ба­буш­ка три не­де­ли бы­ла в за­пое, и ей по­ме­ре­щи­лось, что у внуч­ки вы­рос­ли ро­га. 60 лет то­му на­зад ро­дил­ся Брод­ский, во­семь лет то­му на­зад от цир­ро­за пе­че­ни умер Олег Гри­го­рь­ев. По­лу­нин при­вез из Лон­до­на «Snow Show». Ста­рые его дру­зья го­во­рят, что ли­це­дей стал тра­ги­че­с­ким и му­д­рым. В Ле­нин­град­ской об­ла­с­ти за­кон­чил­ся се­зон охо­ты на дичь, де­вуш­ка не­сла в авось­ке дох­лую ут­ку в пе­рь­ях. «Все ча­ще я по го­ро­ду бро­жу, и ви­жу смерть, и улы­ба­юсь....» Блок лю­бил гу­лять по Лах­тин­ско­му бо­ло­ту, где сре­ди пу­зы­рей зем­ли ког­да-то на­шли гром-ка­мень, и Фаль­ко­не вы­ре­зал из не­го пье­де­с­тал для Пе­т­ра I, мед­ная ло­шадь ко­то­ро­го — ин­же­нер­ная хи­т­рость! — пре­сту­па­ет с но­ги на но­гу, ког­да вдоль на­бе­реж­ной идет ве­тер.

Anima allegra, ра­до­ст­ная ду­ша, этот де­виз при­ду­мал се­бе Вя­че­слав По­лу­нин, и ни­че­го ка­та­ст­ро­фич­нее его кло­уна­ды я в мае не ви­дел. Ле­нин­град­ский ро­ман­тик вер­нул­ся в Пе­тер­бург тра­ги­ком и ге­о­ме­т­ром, точ­но рас­счи­ты­ва­ю­щим до­зы ужа­са и ра­до­с­ти на еди­ни­цу про­ст­ран­ст­ва. На сце­не во­ро­чал­ся и кри­чал страш­ный мир, в ко­то­ром че­ло­век бе­зы­с­ход­но оди­нок. На том кон­це ви­сель­ной ве­рев­ки все­гда бол­та­ет­ся та­кой же не­сча­ст­ный, как и ты, но не с крас­ным но­сом, а с боль­ши­ми уша­ми, и — не встре­тить­ся, не уз­нать. Снег хру­с­тел под но­га­ми, пел пруд с ля­гуш­ка­ми, ко­ман­дор сту­чал­ся в две­ри оке­а­на, ша­рик ло­пал­ся, на лет­ней лу­жай­ке кор­чи­лись и крив­ля­лись мон­ст­ры, боль­ше­у­хие хо­ди­ли по на­шим го­ло­вам, Пе­тер­бург, уз­нав­ший се­бя в зер­ка­ле ка­та­ст­ро­фи­че­с­ко­го шоу, был сча­ст­лив.

Не го­во­ри

Ког­да цар­ст­во Чжоу при­шло в упа­док, он ушел. На­чаль­ник за­ста­вы, ко­то­ро­го зва­ли Ра­до­ст­ный, ос­та­но­вил ста­ро­го биб­ли­о­те­ка­ря: «Пе­ред тем как скро­е­тесь, на­пи­ши­те для ме­ня кни­гу». Он на­пи­сал. И боль­ше его ни­кто не ви­дел. Од­ни го­во­рят, что, ког­да он умер, ему бы­ло 160 лет, дру­гие — что 200. Ар­хи­ва­ри­ус был скуп на сло­ва о глав­ном, и по­это­му язык кни­ги те­мен. В ней нет мо­ра­ли, и по­это­му кни­га чи­с­та. «Я вы­гля­жу по­ну­рым, как без­дом­ный. В тол­пе у каж­до­го име­ет­ся ка­кой-ли­бо из­ли­шек, и лишь у од­но­го ме­ня — слов­но все уте­ря­но. <…> Обы­ден­ные лю­ди до­тош­но во всем раз­би­ра­ют­ся, толь­ко я ос­та­юсь не­веж­дой». По­том ки­тай­цы на­зва­ли его бо­гом, но бо­гом он не был. Чи­та­те­ли — Лев Тол­стой, Аль­берт Швей­цер, Вла­ди­мир Со­ло­вь­ев, Гер­ман Гес­се — чер­па­ли из не­го му­д­рость и глу­пость, но ис­точ­ник ока­зал­ся не­ис­чер­па­ем. Книж­ка — тонь­ше не­ку­да: пять ты­сяч слов, стра­ниц 70 ма­ши­но­пис­ных, взду­май я пе­ре­пе­ча­тать «Да­о­дэд­цин» на мо­ей крас­ной юго­слав­ской «De Lux». Но дав­но на ней не пе­ча­таю. При­пры­га­ет дочь и от­сту­чит од­ним паль­цем то, что по до­ро­ге из шко­лы со­чи­ни­ла: «Я иду по го­ро­ду — ту­чи за­тме­ва­ет. Вдруг про­лил­ся дож­дик — зон­тик от­кры­ва­ет­ся. При­хо­жу про­мок­шей в до­мик мой ноч­леж­ный, ма­ма вы­ти­ра­ет мо­к­рые ла­дош­ки». — Хо­ро­шо? — спра­ши­ва­ет. Я от­ве­чаю, что хо­ро­шо, и не ис­прав­ляю ошиб­ки. Ла­оц­зы ро­дил­ся в се­ле­нии Цюй­жэнь, во­ло­с­ти Ли, уез­да Ку, цар­ст­ва Чу в ше­с­том ве­ке до на­шей эры. «Зна­ю­щий не го­во­рит, го­во­ря­щий — не зна­ет», — счи­тал он. Он хо­тел, что­бы лю­ди, жи­ву­щие в го­су­дар­ст­ве, за­вя­зы­ва­ли на ве­рев­ках узел­ки вме­с­то пись­ма, слад­ко ели, пре­крас­но оде­ва­лись, а со стра­ною по со­сед­ст­ву гля­де­ли бы друг на дру­га из­да­ле­ка и слу­ша­ли бы друг у дру­га лай со­бак и кри­ки пе­ту­хов, но меж со­бою не об­ща­лись. Так не бы­ло. И, ког­да цар­ст­во Чжоу при­шло в упа­док, он ушел.

Бо­чон­ки мо­ей юно­с­ти

Тут по­про­си­ли на­пи­сать про пив­нуш­ки мо­ей юно­с­ти, и я ока­зал­ся в сен­тя­б­ре 1985 го­да, на 16 ли­нии Ва­си­ль­ев­ско­го ос­т­ро­ва, ут­ром, яс­ным, ран­не­о­сен­ним. В «Бо­чон­ке» я все­гда са­дил­ся в кон­це за­ла, у стой­ки, на­про­тив тор­ча­ще­го из сте­ны бо­чон­ка с на­леп­лен­ным на не­го гип­со­вым Мо­ря­ком, у ко­то­ро­го лен­точ­ки бес­ко­зыр­ки раз­ве­ва­лись.

— Будь­те лю­без­ны, два пи­ва, — ска­зал я, опу­с­тив боль­ную го­ло­ву в ла­до­ни: уни­вер­си­тет окон­чен, ве­щи упа­ко­ва­ны и про­пи­та­ны от­та­ра­ка­нь­ей дря­нью, я но­че­вал в сво­ей двор­ниц­кой на 17 ли­нии, ле­жа на ко­роб­ках. От­ра­вил­ся ху­же та­ра­ка­нов и ждал кон­тей­не­ра, чтоб уби­рать­ся из го­ро­да вос­во­я­си.

— Уже не так изы­с­ка­ны ма­не­ры, за­то ос­та­лись вы­прав­ка и честь, — про­пел бар­мен, на­ли­вая, на­кло­нив круж­ку, улы­ба­ясь мне со­чув­ст­вен­но.

«Бо­чо­нок» — му­жиц­кий, пья­но­пра­пор­щиц­кий, длин­ный, де­ре­вян­ный, три не­де­ли на­зад ро­ди­лась моя пер­вая дочь.

Но го­род, но сту­ден­че­ст­во на­чи­на­лось с «Пе­т­ро­по­ля», что на Сред­нем, семь ми­нут че­рез дво­ры от фа­куль­те­та. Сту­ден­ты фи­ло­соф­ско­го, фи­ло­ло­ги­че­с­ко­го, жур­на­ли­с­ти­ки, «Пе­т­ро­поль», мар­ги­наль­ный, око­ло­ин­тел­ли­гент­ский, с не­пре­мен­ным Хай­дег­ге­ром по­сле тре­ть­ей, с со­ле­ной со­лом­кой. Мы не ду­ли пи­во, как тру­ба­чи, на ули­цах, как сей­час, что мерз­ко. Мы жи­ли и учи­лись в «Пе­т­ро­по­ле». Ну, для раз­мин­ки, в Ку­бан­ском пе­ре­ул­ке ла­рек, 22 ко­пей­ки, зи­мой с по­до­гре­вом. Мы не на­ли­ва­ли в трех­ли­т­ро­вые бан­ки, как все. Мы не бра­ли пол­ли­т­ро­вые бан­ки с со­бой: ког­да кру­жек не хва­та­ло, мы воз­вра­ща­лись на сле­ду­ю­щую па­ру.

Под­валь­ный «Мед­ведь», что на­про­тив «Ле­нин­гра­да», мы не лю­би­ли. Ме­ст­ная фар­ца, до­ро­го, аг­рес­сив­но.

Луч­ше уж «Жи­гу­ли», там я пер­вый раз за­ку­рил, си­га­ре­та бы­ла «Ко­с­мос», ме­ня стош­ни­ло пи­вом пря­мо на ле­ст­ни­це, я умыл­ся, вер­нул­ся в бар и ска­зал при­яте­лю-фин­ну, ко­то­ро­го зва­ли Ко­с­ти Кул­лер­во Ко­с­ке­ла, по­че­му ты ме­ня рань­ше не на­учил. С тех пор ку­рю по пач­ке в день. Бы­ла вес­на 1981. Но «взрос­лые» «Жи­гу­ли» не бы­ли по серд­цу. По серд­цу бы­ло есть весь ме­сяц чер­ный хлеб с лу­ком и на всю свою по­вы­шен­ную сти­пен­дию пой­ти в «Се­вер». Фар­ца, го­мо­сек­су­а­ли­с­ты, гэ­би­с­ты, при­коль­но, как сей­час го­во­рят, нер­вы ще­ко­чет — и вы­пить 50 гр. ди­ко­вин­но­го «Че­ваз ре­гал», ко­то­рый до сих пор люб­лю. Я хо­дил в офи­цер­ских са­по­гах тон­кой ко­жи и глу­хой гру­бо­го зе­ле­но­го сук­на штор­мов­ке с ка­пю­шо­ном. Ин­те­рес­но, за ко­го ме­ня при­ни­ма­ли?

В «Пуш­ка­ре», со­от­вет­ст­вен­но, на Боль­шой Пуш­кар­ской все­гда бы­ло тем­но, и круж­ки бы­ли не­о­быч­ные — вы­со­кие и гли­ня­ные. Толь­ко из-за гли­ны и за­ха­жи­вал. Но! — где моя мо­ло­дость, где моя све­жесть! За уг­лом, вход с Пуш­кар­ской, был зе­ле­ный пив­ной ре­с­то­ран­чик, ска­зоч­ный, все зе­ле­ное — и ма­те­рия на сте­нах, и пол, и ска­тер­ти. По те­ле­ви­зо­ру по­ка­зы­ва­ли «Здрав­ст­вуй­те, я ва­ша те­тя», под «те­тю» я и пред­ло­жил ей вый­ти за ме­ня за­муж. Она со­гла­си­лась. Вот уже де­сять лет мы чу­жие. Я ни о чем не жа­лею.

День рож­де­ния

— А, сто­лич­ная штуч­ка! — ска­зал Вик­тор Ко­нец­кий, об­ни­мая Бел­лу.

Бел­ла бы­ла с му­жем.

День рож­де­ния Вик­то­ра Вик­то­ро­ви­ча пра­зд­но­ва­ли в Пен-клу­бе на Дум­ской ули­це.

— Ско­рее бы все это за­кон­чи­лось, — ска­зал Ко­нец­кий, си­дя на га­лер­ке.

— При­ка­же­те от­дать швар­то­вы? — гарк­нул мо­ло­дец, ря­же­ный ма­т­ро­сом.

— К чер­то­вой ма­те­ри, — ти­хо от­ве­тил ему Ко­нец­кий, пе­ре­брал­ся на аван­сце­ну и спря­тал­ся за бу­ке­том че­ре­му­хи.

Бел­ла си­де­ла с му­жем в пер­вом ря­ду. Тон­кая де­вуш­ка-по­эт в бе­лой во­до­лаз­ке из чер­но-бе­ло­го те­ле­ви­зо­ра. Под­бо­ро­док об­ра­щен вверх, к сти­хам.

Се­го­дня она бы­ла в чер­ном. Она бы­ла о ше­с­ти пер­ст­нях — ян­тар­ных, ог­ром­ных, чер­но-ту­ман­ных.

— Се­го­дня, в день ва­ше­го 70-ле­тия, вла­с­ти бу­дут стре­лять в честь вас из ору­дия «Ав­ро­ры»! — тор­же­ст­вен­но ска­зал пред­ста­ви­тель вла­с­ти.

— Ес­ли уп­рав­лять ог­нем бу­ду я, не про­мах­нусь, — от­ве­тил Ко­нец­кий.

— До­ро­гие до­сто­чти­мые дру­зья, на­ша дол­гая друж­ба долж­на стать род­ст­вом, — ска­за­ла Бел­ла, про­чи­та­ла сти­хо­тво­ре­ние «Сад» и по­пы­та­лась оп­ро­верг­нуть, «что на све­те сча­с­тья нет», но у нее не по­лу­чи­лось.

Ко­нец­кий по­пы­тал­ся об­нять всю го­ру цве­тов и не смог.

— Пой­ду на ба­зар тор­го­вать, — вздох­нул юби­ляр. — Уве­ряю вас, мое по­ло­же­ние очень не­за­вид­но.

Все по­ш­ли пить.

— Ни­ког­да в на­шей друж­бе ни те­ни не про­мельк­ну­ло, — ска­за­ла мне Бел­ла Ах­ма­ду­ли­на о Ко­нец­ком, ког­да ото­шли в сто­рон­ку. Ни­ког­да не пе­ре­стаю ду­мать о Бу­ла­те. И про всех, ко­го люб­лю: Ак­се­нов, Вой­но­вич, Вла­ди­мов. Дра­го­цен­ность — Бу­лат. Ук­ра­ше­ние Пе­тер­бур­га — Брод­ский.

Го­во­ря, Бел­ла Аха­тов­на то при­бли­жа­лась ли­цом к ли­цу, то от­плы­ва­ла вглубь ком­на­ты, где в цве­точ­ных аро­ма­тах за­ды­хал­ся — без ал­ле­го­рий, ал­лер­гия — Вик­тор Ко­нец­кий и ста­ви­ли на ска­терть за­по­тев­шую вод­ку. Ему по­да­ри­ли ка­пи­тан­ские ча­сы, Пуш­кин­скую эн­цик­ло­пе­дию, жур­нал «Звез­да», том Шклов­ско­го и би­нокль.

— Чтоб за жен­щи­на­ми под­гля­ды­вать? — спро­сил Ко­нец­кий.

— Свой­ст­во рус­ско­го че­ло­ве­ка… Пи­сать…Это толь­ко ог­лу­шен­ность че­ло­ве­ка его да­ром. Ес­ли пи­шет за тем, что­бы стать из­ве­ст­ным — не так бу­дем с ним раз­го­ва­ри­вать. Жизнь ухо­дит… Кто ду­ма­ет, что жизнь — со­кро­ви­ще со­зна­ния, — уп­лы­ва­ла она, и я не слы­шал окон­ча­ний фраз. — Ле­нин­град был со­кро­ви­щем. Пи­са­тель при лю­бых об­сто­я­тель­ст­вах дол­жен обес­пе­чи­вать се­бя вну­т­рен­ней сво­бо­дой… Пе­ре­ме­ны есть во всех нас. Ко­нец­кий, Вла­ди­мов… Не ду­маю, что они раз­ми­ну­лись с Оте­че­ст­вом.

Си­нич­ки

Пол­день, солн­це. Жел­тая реч­ка Обе­то­ван­ной зем­ли. На ее бе­ре­гу за­го­ре­лый ев­рей­ский маль­чик лет 12 ле­пит из гли­ны птиц. Птич­ки сох­нут и рас­тре­с­ки­ва­ют­ся. Ни об­ла­ка в бе­лом не­бе. Маль­чик хлоп­нул в ла­до­ши, стай­ка гли­ня­ных птиц вспорх­ну­ла с кам­ня.

Апо­кри­фи­че­с­кая ле­ген­да, сказ­ка, ересь.

Про­шло 20 лет. Пу­с­ты­ня.

— Пре­вра­ти кам­ни в хле­бы, — ска­зал дья­вол.

— Не хле­бом еди­ным…

— Прыг­ни с кры­ла хра­ма, — ска­зал дья­вол и про­ци­ти­ро­вал, что ме­ня все­гда по­ра­жа­ло, Биб­лию, Вто­ро­за­ко­ние: «Ан­ге­лы под­дер­жат те­бя, но­га не пре­тк­нет­ся».

— Не ис­ку­шай Гос­по­да Бо­га сво­е­го.

По­след­нее ис­ку­ше­ние, вер­ши­на го­ры, ши­ро­кий жест ру­кой (ла­пой?): всю сла­ву и бо­гат­ст­во ми­ра от­дам Те­бе, ес­ли, пав, по­кло­нишь­ся мне.

— Гос­по­ду по­кло­няй­ся и Ему од­но­му слу­жи.

По­том Он бу­дет знать­ся с ры­ба­ка­ми, про­сти­тут­ка­ми, бом­жа­ми и раз­бой­ни­ка­ми, и бу­дет рас­пят.

Но­чью в Геф­си­ман­ском са­ду Он бу­дет пла­кать, жа­лея се­бя, и про­сить: «Ча­шу эту ми­мо про­не­си!..»

Днем, в апар­та­мен­тах про­ку­ра­то­ра Пон­тия Пи­ла­та, на об­ви­не­ния от­ве­чал: «Ты ска­зал».

Каж­дое ут­ро у ст. ме­т­ро «Чер­ная реч­ка» по­ку­паю га­зе­ты. Ино­гда га­зет­чи­ца ле­зет в кар­ман ту­лу­па, до­ста­ет крош­ки, по­ка­зы­ва­ет ла­донь не­бу, смо­т­рит вверх, и с бре­зен­то­вой кры­ши лот­ка на ла­донь сле­та­ет си­ни­ца. Ла­донь у га­зет­чи­цы, как у кре­с­ть­ян­ки, тя­же­лая и чер­ная, паль­цы ис­пач­ка­ны ти­по­граф­ским свин­цом. Дру­гая си­ни­ца вер­тит­ся на кры­ше и ждет сво­ей оче­ре­ди. Снег пор­ха­ет, ни­че­го не страш­но.

В Моск­ве

На ас­фаль­те Ле­нин­град­ско­го вок­за­ла (6 ут­ра) еще не смы­ли вче­раш­нюю кровь. Бом­жи оде­ва­ют­ся в ко­рич­не­вые ко­с­тю­мы. На Твер­ской вра­ща­ет­ся гло­бус Со­вет­ско­го Со­ю­за. Ули­цы мо­ют по­сле то­го, как под­ме­ли, а не вме­с­то. Пи­во до­ро­гое, а со­си­с­ки де­ше­вые. Оде­тые де­вуш­ки ку­па­ют­ся в фон­та­нах Це­ре­те­ли. Ста­руш­ка на Воз­дви­жен­ке ку­пи­ла ко­нь­як «Hennessy». Две встреч­ные ба­рыш­ни с серь­га­ми в гу­бах ска­за­ли: «Дай­те, по­жа­луй­ста, де­сять руб­лей». Я дал. Дру­гая ска­за­ла: «А мне?». Я дал. «Боль­шое спа­си­бо», — ска­за­ла пер­вая. И уш­ли. «А за­чем?» — крик­нул я. «А на ры­бу!» На Ар­ба­те все две­ри от­кры­ты. В Ка­зан­ский храм на Крас­ной пло­ща­ди хо­дят про­сто­во­ло­сы­ми и сни­ма­ют по­то­лок ви­део­ка­ме­рой. До за­хо­да солн­ца го­во­рят «Солн­це за­шло», по­то­му что солн­це за­шло над ле­вой сто­ро­ной Ар­ба­та, и при­шла тень. Мо­ют ок­на длин­ны­ми шва­б­ра­ми. Ур­ны сто­ят на нож­ках. Бро­са­ют окур­ки в га­зо­ны, и торф го­рит, как зем­ля. В ме­т­ро да­ют бу­маж­ные кар­точ­ки с маг­нит­ной по­ло­сой на не­чет­ное ко­ли­че­ст­во по­ез­док, на­зы­ва­ют их «би­ле­ты», из не­чет­ных пу­те­ше­ст­вий, ви­ди­мо, не воз­вра­ща­ют­ся. Я хо­дил по Моск­ве 15 ча­сов 27 ми­нут (6.03 — 21.30), в вок­заль­ном ту­а­ле­те ра­зо­рвал но­со­вой пла­ток, вы­мыл крос­сов­ки от пы­ли и уе­хал.

— Смо­т­ри, ту­ман, бо­ло­то, — ска­зал в 5.07 ут­ра пас­са­жир свер­ху. Про­вод­ник взял ме­ня за но­гу и ска­зал: «Подъезжаем».


Книга осколков, 7

Встре­ча с пи­са­те­лем

Мо­к­рый снег. До­ро­га из Все­во­лож­ска на Со­сно­во. Про Пу­га­че­ву: зна­ком — не зна­ком? Зна­ком, но, ка­жет­ся, у нее со слу­хом пло­хо.

— Ре­бя­та, я ведь быв­ший цер­ков­ный пев­чий. А в цер­ков­ном хо­ре, ес­ли нет аб­со­лют­но­го слу­ха, ра­бо­тать не­воз­мож­но.

— У те­бя бас?

— Ба­ри­тон без верх­них нот. По­это­му на вто­рых ба­сах за­гре­бал. Бе­зо­б­раз­ни­ча­ли ужас­но: вме­с­то «ан­гел во­пи­я­ше с бла­го­да­тию» тя­ну­ли «ан­гел вы­пи­ва­ше…» Со­пра­но, аль­ты, это, как пра­ви­ло, же­ны по­пов, цер­ков­ные де­вуш­ки, че­ст­ные. А ба­сы ху­ли­га­нье.

Зво­нок. «Ма­лыш, в сне­го­дож­де­вой сля­ко­ти мы дви­жем­ся в сто­ро­ну При­озер­ска. Рад, что те­бя нет с на­ми».

Раз­би­тая транс­фор­ма­тор­ная буд­ка у по­во­ро­та, ху­дая кры­ша са­рая, рва­ная плен­ка теп­ли­цы.

— Все как все­гда. Ро­ди­на.

Вот был Фин­лян­дии. До­мик. Ста­рик и ста­ру­ха. Ко­в­ри­ки тка­ные. Лав­ки по пе­ри­ме­т­ру вдоль стен. Де­сять ко­ров. Ко­ров мо­ют. Раз в сут­ки при­ез­жа­ет ма­ши­на, за­би­ра­ет сме­та­ну и мо­лоч­ко. Де­неж­ки на счет, в банк.

— По­че­му де­сять ко­ров, а не две­над­цать?

— По­то­му что нель­зя. Тог­да у фин­нов пе­ре­про­из­вод­ст­во слу­чит­ся. Им спе­ци­аль­но от го­су­дар­ст­ва до­пла­чи­ва­ют, что­бы боль­ше де­ся­ти ко­ров ни­кто не дер­жа­ли.

Есть де­рев­ня, где жи­вет че­ты­ре че­ло­ве­ка. Есть по­се­лок, где жи­вет один че­ло­век. Есть по­сел­ки, где ра­дио нет, а ге­ро­ин из го­ро­да при­во­зят ре­гу­ляр­но. Есть Пу­ти­лов­ская во­лость, ко­то­рая вся боль­на че­сот­кой. А в Шум­ской во­ло­с­ти во­да, как слизь, да­же ко­ро­вам, го­во­рят, нель­зя да­вать. А в Сясь­строе, го­во­рят, ле­са во­ру­ют по ты­ся­че ку­бов в день.

— Это как вон от­сю­да вон доту­да, пять ме­т­ров в ши­ри­ну и двад­цать пять в вы­со­ту.

В са­до­вод­ст­вах стек­ла не бьют, а ак­ку­рат­но сни­ма­ют шта­пик, вы­став­ля­ют стек­ло, об­но­сят дом — ста­рую по­су­ду, ос­тат­ки про­дук­тов, эле­к­т­ри­че­с­кие счет­чи­ки, чаш­ки-плош­ки, а по­том встав­ля­ют стек­ла, чтоб под­дер­жи­вать жизнь са­до­во­да. Что­бы бы­ло ко­го гра­бить сле­ду­ю­щей зи­мой. Кто? Ми­фи­че­с­кие бом­жи из Пи­те­ра? Ино­пла­не­тя­не с бла­с­те­ра­ми? Ме­ст­ные, ко­неч­но.

— Не мо­жет вы­ра­с­ти но­вое по­ко­ле­ние в этих скот­ских ус­ло­ви­ях! Не-мо-жет! Что та­кое по­ко­ле­ние? Это кон­крет­ные Ва­си, Се­мы, Ку­зи, Ва­ле­ры, Ан­фи­сы, Ксе­нии. Они жи­вут без об­ра­зо­ва­ния, без ра­бо­ты, без де­нег, без пер­спек­ти­вы. Дев­кам — ку­да? На па­нель? На Ста­ро-Нев­ский? А маль­чиш­кам? Да­же сра­ный наш Ле­нин­град дав­но ушел… А ко­му ты, Се­ма, ну­жен, ес­ли ты ком­пью­тер ви­дишь пер­вый раз в жиз­ни?..

ДК, афи­ши, при­кле­ен­ные скот­чем к стек­лу. Кон­курс «Мисс При­озе­роч­ка», кон­церт «Са­мая луч­шая ба­буш­ка моя», встре­ча с пи­са­те­лем из Пе­тер­бур­га.

— Пра­виль­но ли при­еха­ли?

— Пра­виль­но. Вон моя ро­жа на ви­т­ри­не ви­сит.

Спра­ши­ва­ли про твор­че­с­кие пла­ны, про ле­кар­ст­ва и нель­зя ли как-ни­будь вер­нуть со­ци­а­лизм — без кол­ба­сы, но с хле­бом и Бреж­не­вым по ра­дио.

Про сча­с­тье

Лед уне­сет в Бал­тий­ское мо­ре сле­ды зим­не­го пе­тер­бург­ско­го раз­гу­ла, за­орут во дво­рах кош­ки, пар­ки за­кро­ют на про­суш­ку, на Мар­со­вом по­ле за­цве­тут кри­вые ку­с­тар­ни­ки се­мей­ст­ва мас­ли­но­вых, и твоя но­вая по­дру­га най­дет в гряз­но-си­ре­не­вой ки­пе­ни, ад­сор­би­ро­вав­шей са­жу и грязь боль­шо­го го­ро­да, пя­ти­ко­неч­ное со­цве­тие и ска­жет, что это к сча­с­тью.

Сча­с­тье — со-ча­с­тье, до­ля, пай, часть и участь, рок и судь­ба. Не рай­ское бла­жен­ст­во, в ко­то­рое за­ма­ни­ва­ют те­бя жал­ким цвет­ком. Сча­с­тье у Да­ля втис­ну­лось меж­ду сча­ро­вать (по­гу­бить ча­ра­ми, из­ве­с­ти во­рож­бой) и счах­нуть. Смысл ясен, итог пе­ча­лен: се­ре­б­ря­но­го­ло­сый Ор­фей, он же уч­ре­ди­тель вак­хи­че­с­ких ор­гий, рас­тер­зан ме­на­да­ми, раз­бро­сан по све­ту, а го­ло­ва уп­лы­ла по ре­ке к ос­т­ро­ву Ле­с­бос, про­ро­че­ст­вуя, тво­ря чу­де­са; же­но­не­на­ви­ст­ник Нар­цисс, сын реч­но­го бо­га Ке­фис­са и ним­фы Ли­ри­о­пы, умер над ру­чь­ем от люб­ви к се­бе; веч­но ок­ру­жен­ный де­ви­ца­ми сла­до­ст­ра­ст­ник Хэ Бо ка­тал­ся по ре­ке на двух дра­ко­нах и был за­ст­ре­лен лю­бов­ни­ком род­ной же­ны, из лу­ка — в глаз; ти­ней­д­жер Ро­мео от­ра­вил­ся, Три­с­та­на за­ру­би­ли, Гум­берт Гум­берт уго­дил в тюрь­му; Ге­ракл, сын Зев­са, со­вер­шив 12 по­дви­гов, са­мо­под­жа­рил­ся на ко­ст­ре, пы­та­ясь из­ба­вить­ся от про­пи­тан­ной ядом хи­то­ны, ко­то­рую на­де­ла на не­го рев­ни­вая Де­я­ни­ра, дочь Ма­ноя. Сча­с­тье, цве­ток си­ре­ни. Сам­сон, сын Ма­ноя, ко­то­рый од­ним ша­гом пре­одо­ле­вал рас­сто­я­ние меж­ду дву­мя го­ро­да­ми и, взмах­нув ос­ли­ной че­лю­с­тью, по­ра­жал ты­ся­чу во­и­нов, был толь­ко в од­ном слаб — сле­до­вал вле­че­нию очей сво­их. Ко­ро­че, был баб­ни­ком. Они же ос­т­риг­ли, ос­ле­пи­ли, при­ко­ва­ли к жер­но­вам в тем­ни­це Га­зы. Ко­нец.

Пу­те­ше­ст­вия на «Ле­ви­а­фа­не»

Здесь вол­ны асим­ме­т­рич­ны, и не спа­сет­ся ни­кто. Ког­да озе­ро па­да­ет в не­бо, лод­ка ле­тит в тар­та­ра­ры. Озе­ро чер­ное, не­бо чер­ное. Ког­да чер­ная вол­на вста­ет на цы­поч­ки, мы ищем в не­бе огонь Ва­ла­а­ма. Его жгут на ко­ло­коль­не мо­на­хи. Огонь, ма­як, лам­па­да. Но лод­ка па­да­ет в чер­ную яму, ог­ня нет. Лод­ка — не лод­ка, ка­та­ма­ран по име­ни «Ле­ви­а­фан»: два по­плав­ка, па­рус, бре­зен­то­вая па­лу­ба. Ког­да «Ле­ви­а­фан» вы­пол­за­ет из при­озер­ской бух­ты в от­кры­тую Ла­до­гу, ме­ст­ные ры­ба­ки кру­тят паль­ца­ми у ви­с­ка. Мы идем: При­озерск — Ко­не­вец — Ва­ла­ам — Пут­са­ри — Рах­ман­са­ри — Ко­ин­са­ри — Киль­по­ла — При­озерск. Ког­да шторм — страш­но, и мы мол­чим. Ког­да на­ши раз­но­цвет­ные па­лат­ки рас­тя­ну­ты на се­рой ла­дож­ской ска­ле — мир и по­кой. Мир и по­кой в ла­дож­ских мо­на­с­ты­рях: на Ва­ла­а­ме, где Ан­д­рей Пер­во­зван­ный кре­с­тил ог­нем и ме­чом; на Ко­нев­це, где на щук мы хо­дим с то­по­ром, по­то­му что, не ог­лу­шив, это чу­до­ви­ще из во­ды не вы­тя­нуть; на Ко­нев­це, где у Конь-кам­ня, по­хо­же­го на ло­ша­ди­ную го­ло­ву, бы­ло язы­че­с­кое ка­пи­ще, и слу­жи­ли мо­ле­бен, и бе­сы, об­ра­тив­шись в во­рон, вы­ле­те­ли из кам­ня. На Ва­ла­а­ме в сель­ском та­ком ма­га­зин­чи­ке у мо­на­с­ты­ря за­ку­па­ем про­дук­ты, по­то­му что боль­ше на се­ве­ре Ла­до­ги на ос­т­ро­вах ма­га­зи­нов нет. Хлеб, кар­тош­ка, ка­ши. И пи­во. Ах, ка­кое на Ва­ла­а­ме пи­во! — да та­кое же, как во всех пи­тер­ских ларь­ках. Но по­сле ла­дож­ских не­дель су­гу­бой трез­во­с­ти — хмель на каж­дом ре­цеп­то­ре язы­ка. Си­дим в ве­ре­ща­щем куз­не­чи­ка­ми мо­на­с­тыр­ском по­ле, сма­куя каж­дый гло­ток. Бы­ва­ет — все че­ты­ре не­де­ли — ни по­клев­ки, ни жал­ко­го щу­рен­ка. Ле­жу на мху, пы­та­ясь сфо­то­гра­фи­ро­вать ФЭ­Дом-2 бо­жью ко­ро­ву, сле­та­ю­щую с паль­ца, что в прин­ци­пе не­воз­мож­но. Бы­ва­ет — сушь, ни гри­ба, ос­т­ро­ва го­рят, по­до­жжен­ные ры­ба­ка­ми и ску­ча­ю­щи­ми де­ви­ца­ми-ню, и в не­бе ви­сят ми­ра­жи, по­хо­жие на се­ре­б­ря­ные ди­ри­жаб­ли.

Чер­ное вре­мя

Сло­мал­ся ре­ме­шок от ча­сов. Не­де­лю они объ­яв­ля­лись в гор­стях мо­нет, в связ­ке клю­чей, в стра­ни­цах блок­но­та меж­ду ка­ким-ни­будь «Ма­лень­кие ле­бе­ди то­по­чут, как ма­лень­кие ло­шад­ки» и «Ты хо­чешь по­гу­бить мою мо­ло­дость? — А твоя мо­ло­дость уже про­шла». Они, как чер­тик, вы­ска­ки­ва­ли, ког­да им взду­ма­ет­ся, но ни­ког­да в ту ми­ну­ту, ког­да хо­те­лось бы уз­нать, ко­то­рый, соб­ст­вен­но го­во­ря, час. Сло­вом, это крот­кое руч­ное жи­вот­ное, рож­ден­ное на фа­б­ри­ке «Ку-Ку» (Q&Q), взду­ма­ло иг­рать со мной в прят­ки, и я, на­ко­нец, взбе­сил­ся. Я сде­лал 300 ша­гов по Вла­ди­мир­ско­му, под­валь­ный ча­сов­щик сверк­нул встав­лен­ным гла­зом, чем-то щелк­нул, и кон­фликт со вре­ме­нем был ис­чер­пан. На дру­гой день я по­ехал на Блю­хе­ра к Ри­ду Гра­че­ву. На по­лу, под опав­ши­ми ли­с­ть­я­ми фи­ку­са, на по­до­кон­ни­ке, на хо­ло­диль­ни­ке, на ку­хон­ном сто­ле, на пи­а­ни­но — всю­ду по его кро­хот­ной квар­ти­ре бы­ли раз­ло­же­ны сгнив­шие чер­ные пло­ды, ко­то­рые в про­шлой сво­ей жиз­ни бы­ли ва­ре­ной свек­лой, ба­на­на­ми, пер­си­ка­ми и еще чем-то, те­перь окон­ча­тель­но по­те­ряв­шим фор­му и имя. В день сво­е­го 65-ле­тия Рид ( мы на «Рид», на «Ко­с­тя» и на вы) ста­вил экс­пе­ри­мент со вре­ме­нем. «Что это?» — спро­сил он. «Это сгни­ли ба­на­ны», — ска­зал я. «Вы, ре­дак­тор «Вре­ме­ни», край­не не­вни­ма­тель­ны, — по­ка­чал го­ло­вой Рид. — Это вре­мя, Ко­с­тя, это чер­ное вре­мя. Ку­пи­те на лот­ках книж­ку «Кры­сы», хо­тя бы ра­ди об­лож­ки».


Книга осколков, 6

Се­ме­ро

Я хо­чу рас­ска­зать, как они шли. На Нев­ском был тот час, ког­да кры­ши и ас­фальт го­ря­чее, чем воз­дух, а солн­це уже рас­тво­ри­лось в пол­ном и бе­лом не­бе. Блон­дин­ки, брю­нет­ки, ры­жие, чер­ные оч­ки в при­че­с­ках, шор­ты, сан­да­лии, лу­жи мо­ро­же­но­го, ка­б­ри­о­ле­ты, оче­ре­ди у об­мен­ни­ков, лю­ди в уз­ких бо­тин­ках, лю­ди на каб­луч­ках, лю­ди на ко­ле­нях, яр­мар­ка тще­сла­вия и ни­ще­ты. Все как все­гда, все как у Го­го­ля: «Ты­ся­чи сор­тов шля­пок, пла­ть­ев, плат­ков пе­с­т­рых, лег­ких, к ко­то­рым ино­гда в те­че­ние це­лых двух дней со­хра­ня­ет­ся при­вя­зан­ность их вла­де­лиц, ос­ле­пят хоть ко­го на Нев­ском про­спек­те. Ка­жет­ся, как буд­то це­лое мо­ре мо­тыль­ков под­ня­лось вдруг со стеб­лей и вол­ну­ет­ся бле­с­тя­щею ту­чею над чер­ны­ми жу­ка­ми муж­ско­го по­ла».

Се­ме­ро шли от Мос­ков­ско­го вок­за­ла к Ад­ми­рал­тей­ст­ву. Мо­тыль­ки их об­ле­та­ли, а жу­ки сто­ро­ни­лись. Они бы­ли здесь чу­жи­ми. Зе­ле­ные ка­зен­ные май­ки, бо­тин­ки с вы­со­кой шну­ров­кой, чер­ные на­шив­ки спец­на­за, брон­зо­вый за­гар Чеч­ни. От­пуск, еще не дем­бель. Пе­тер­бург, про­ез­дом. Они не бы­ли раз­вяз­ны. А — как бы это ска­зать? — вни­ма­тель­ны­ми и удив­лен­ны­ми той жиз­нью, от ко­то­рой от­вык­ли. Они бы­ли пол­ны си­лы и в то же вре­мя ка­за­лись рас­те­рян­ны­ми. Нев­ский лю­бо­вал­ся со­бой и не за­ме­чал ми­ра­жа вой­ны.

Ма­ле­вич

Рус­ский му­зей за­вер­шил ты­ся­че­ле­тие вы­став­кой Ка­зи­ми­ра Ма­ле­ви­ча, уро­жен­ца Ки­е­ва, сы­на уп­рав­ля­ю­ще­го са­хар­ным за­во­дом Се­ве­ри­на Ан­то­но­ви­ча и Лю­дви­ги Алек­сан­д­ров­ны; гор­де­ца и ху­ли­га­на, на­пи­сав­ше­го в 1915 го­ду «Жи­во­пис­ный ре­а­лизм кре­с­ть­ян­ки в 2-х из­ме­ре­ни­ях», рас­ти­ра­жи­ро­ван­ный ХХ ве­ком под име­нем «Крас­ный ква­д­рат».

Вы­став­ка — 101 жи­во­пис­ная ра­бо­та, 40 гра­фи­че­с­ких и два ар­хи­тек­то­на. По уз­ким ко­ри­до­рам кор­пу­са Бе­нуа бро­ди­ли де­ви­цы в су­пре­ма­ти­че­с­ких крас­ных плат­ках и с ли­ца­ми, на ко­то­рых не бы­ло ни­че­го, кро­ме крас­ных же губ. Жизнь, как и свой­ст­вен­но ее низ­кой сущ­но­с­ти, под­де­лы­ва­лась под ис­кус­ст­во, но не ста­но­ви­лась им. Пла­ны ху­дож­ни­ка за­ре­зать жи­во­пись не осу­ще­ст­ви­лись. Ка­мен­ные стра­ни­цы ка­рель­ской За­ла­в­ру­ги, ис­пе­щ­рен­ные пе­т­рог­ли­фа­ми и би­со­вы­ми след­ка­ми, ос­та­лись ле­жать от­кры­ты­ми и в по­кое. Но по­став­ле­на жир­ная крас­ная точ­ка. Крас­ная кон­ни­ца, как ты­ся­че­ле­тие, убе­га­ет на­зад, и два но­вых бу­ду­щих ло­жат­ся на пре­ды­ду­щие: «что бы­ло, то и бу­дет, что сде­ла­лось, то и бу­дет де­лать­ся, и нет ни­че­го но­во­го под солн­цем. Бы­ва­ет не­что, о чем го­во­рят: «смо­т­ри, вот это но­вое» но это уже бы­ло в ве­ках, быв­ших преж­де нас».

По­сле точ­ки мы за­кры­ва­ем кни­гу. Кни­га за­кры­та. Точ­ка.

Про­драв гла­за в но­вом ве­ке, мы уви­де­ли, что весь не­мы­тый и слег­ка под­го­рев­ший Пе­тер­бург стал вы­ста­воч­ной пло­щад­кой един­ст­вен­но­го экс­по­на­та — ав­то­пор­т­ре­та ос­но­ва­те­ля су­пре­ма­тиз­ма. Ма­ле­вич ви­сел на каж­дом фо­нар­ном стол­бе. «Я Ма­ле­вич! И я то­же Ма­ле­вич!» — кри­чал каж­дый фо­нарь мар­ш­рут­кам и трол­лей­бу­сам, бе­гу­щим здесь, че­рез Туч­ков мост, и где-то там — во тьму Ле­нин­ско­го про­спек­та. — «И у ме­ня крас­ный бе­рет! И у ме­ня бе­лый от­лож­ной во­рот­ник! И у ме­ня крас­ная ла­донь с от­то­пы­рен­ным боль­шим паль­цем при­жа­та к гру­ди! Я то­же Ма­ле­вич!» При­вет Го­го­лю. По­ла­гаю, та­кой хо­ро­ший су­мас­шед­ший дом Ка­зи­ми­ру Се­ве­ри­но­ви­чу и не снил­ся.

Exegi monumentum

Эта кни­га мог­ла быть сов­сем дру­гой: три­с­та стра­ниц, пол­ных сти­хо­тво­ре­ний по­эта, чей го­лос на­зы­ва­ют од­ним из са­мых не­о­бы­чай­ных в ми­ре:

со зна­ни­ем бе­ло­го

вда­ли че­ло­век

по бе­ло­му сне­гу

как буд­то с не­ви­ди­мым зна­ме­ни­ем

Слу­чись так, Рос­сия бы по­лу­чи­ла рос­кош­ное, в три ты­ся­чи эк­земп­ля­ров, со­бра­ние

тво­ре­ний Ген­на­дия Ай­ги. Но слу­чи­лось ина­че. В боль­шой и мно­го­ст­ра­даль­ный том, ко­то­рый на­зы­ва­ет­ся «Раз­го­вор на рас­сто­я­нии», со­ста­ви­те­ли вклю­чи­ли ста­тьи, бе­се­ды, эс­се и не­множ­ко сти­хо­тво­ре­ний. Вос­по­ми­на­ния о встре­чах с Кру­че­ны­хом, Па­с­тер­на­ком, Ша­ла­мо­вым, эс­се о рус­ском аван­гар­диз­ме и вос­кре­ше­ние за­бы­тых имен, раз­мы­ш­ле­ния о на­зна­че­нии по­эта, ре­чи, ин­тер­вью, пре­дис­ло­вия к соб­ст­вен­ным кни­гам… Для ис­то­рии и те­о­рии ли­те­ра­ту­ры, а так­же для вклю­че­ния их в кон­текст соб­ст­вен­но су­ще­ст­ва и «те­ла» по­эзии Ай­ги эти стра­ни­цы бес­цен­ны. Для на­ук бес­цен­ны, не для ли­те­ра­ту­ры. Мне до слез жал­ко, что я не куп­лю эту кни­гу. (Все-та­ки ку­пил.) Не по при­чи­не ве­ро­ят­ной до­ро­го­виз­ны, а по­то­му, что хо­тел бы, что­бы на мо­ей пол­ке был-жил Ай­ги, ко­то­ро­го днем с ог­нем в книж­ных ма­га­зи­нах не сы­щешь, Ай­ги, а не Ай­ги об Ай­ги.

Но дол­жен с со­жа­ле­ни­ем -слэш — со сча­с­ти­ем при­знать, что я не един­ст­вен­ный чи­та­тель в этой стра­не. Пред­став­лю се­бе зим­нее вос­крес­ное ут­ро в биб­ли­о­те­ке Ско­то­при­го­нь­ев­ска или Но­во­гра­да-Во­лын­ско­го. Юно­шу блед­но­го, до дыр за­чи­тав­ше­го «Тво­ре­ния» Хлеб­ни­ко­ва, ко­то­ро­му биб­ли­о­те­кар­ша с бла­го­го­ве­ни­ем не­сет «Раз­го­вор на рас­сто­я­нии» , со сло­ва­ми «По­чи­тай­те еще вот это…». Юно­ша с ра­до­с­тью най­дет под од­ной об­лож­кой и де­ли­ка­тес­ные «об­раз­чи­ки» сти­хов и — объ­яс­не­ния им, ес­ли про­де­рет­ся че­рез ко­лю­чую про­во­ло­ку ка­вы­чек, кол­до­би­ны ого­во­рок и ин­вер­сий, ко­то­рые так лю­бит Ай­ги, ког­да го­во­рит не-сти­ха­ми: «все же хо­чу ска­зать: что один вид «ком­му­ни­ка­тив­но­с­ти» мне был из­ве­с­тен, — ино­гда «стал­ки­ва­юсь» с ним и сей­час. Сти­хи, ко­то­рые мож­но на­звать «луч­ши­ми», пи­шут­ся в та­ким со­сто­я­нии, ког­да, в про­цес­се пи­са­ния их слов­но вклю­ча­ет­ся не­кое не­пре­одо­ли­мое, не­до­ка­зу­е­мое «со­уча­с­тие»… все «луч­шее» в нас пре­об­ра­зу­ет­ся в «тво­ря­щую» со­сре­до­то­чен­ность, но…».

И так да­лее.

За­ка­вы­чи­вая, спо­ты­ка­ясь, со­мне­ва­ясь в зна­че­нии слов, Ай­ги пы­та­ет­ся объ­яс­нить сам се­бя. И, быть мо­жет, в пер­вую оче­редь не юно­ше блед­но­му, а се­бе же. Про­ци­ти­рую ве­ли­ко­леп­ные сло­ва Ин­но­кен­тия Ан­нен­ско­го, Ай­ги же и вос­пом­нен­ные: «Есть ре­аль­но­с­ти, ко­то­рые, по-ви­ди­мо­му, луч­ше не оп­ре­де­лять». Точ­ка. По­сле это­го все объ­яс­не­ния сле­ду­ет вы­бро­сить.

Дру­гая ре­аль­ность кни­ги — фо­то­гра­фии. Сот­ни. Ино­гда по не­сколь­ку штук на од­ной стра­ни­це. Раз­гля­ды­вая их, при­хо­жу к двум вы­во­дам. Во-пер­вых, по­эт лю­бит фо­то­гра­фи­ро­вать­ся. Во-вто­рых, его лю­бят, зна­ют и чтут: от Чу­ва­шии до швед­ско­го ос­т­ро­ва Гот­ланд, от Япо­нии до Фран­ции. Фо­то — до­ку­мен­таль­ное то­му под­тверж­де­ние. С ру­мын­ской по­этес­сой, с пре­зи­ден­том Чу­ва­шии, с до­че­рью Ве­ро­ни­кой, с чле­ном Но­бе­лев­ско­го ко­ми­те­та Хан­сом Бьер­ке­г­ре­ном, с Хар­д­жи­е­вым, с пре­зи­ден­том Ма­ке­до­нии. Ай­ги спя­щий, Ай­ги, мыс­ля­щий в де­рев­не Де­ни­со­ва Гор­ка, Ай­ги, иду­щий по гря­зи, или в го­ру. Ка­жет­ся, буд­то всем этим фо­то­ря­дом из­да­тель­ст­во хо­чет до­ка­зать ми­ру: по­эт лю­бим и вос­тре­бо­ван все­ми, кро­ме вас, эти сти­хи име­ют пра­во на су­ще­ст­во­ва­ние, а вы их не зна­е­те. Су­дить ли из­да­те­лей за воз­дви­же­ние при­жиз­нен­но­го па­мят­ни­ка? Су­дить ли ав­то­ра за то, что по­сле мно­гих лет вну­т­рен­не­го из­гна­ния и заб­ве­ния в род­ной стра­не — том о се­бе вос­по­ми­на­ний.

Мне про­сто гру­ст­но

Со­фия Гу­бай­ду­ли­на про­да­ла чер­но­ви­ки и бе­ло­ви­ки в ар­хив и ку­пи­ла до­мик в ти­хой не­мец­кой де­ре­вуш­ке. Здесь — сад, ко­ро­вы и ло­ша­ди, зве­зд­ное не­бо — она на­пи­са­ла со­чи­не­ние и при­вез­ла его в Нью-Йорк, Штут­гарт, те­перь и в Ма­ри­ин­ский те­атр. В эти же крас­ные но­ябрь­ские ве­че­ра но­вые бе­ло­гвар­дей­цы пе­ли ро­ман­сы в мод­ных пе­тер­бург­ских под­ва­лах. Мы и прав­да од­наж­ды про­сну­лись в стра­не, ко­то­рая не по­ет «Ка­хов­ку» и «Вар­ша­вян­ку», а по­ет «По­ру­чи­ка Го­ли­цы­на». В ча­те не­кая rusalka_morskaia шлет по­це­луй­чи­ки и ока­зы­ва­ет­ся про­дав­щи­цей из джин­со­во­го ма­га­зи­на. С це­лой стра­ни­цей, со­сто­я­щей сплошь из ма­та, вхо­дит Natascha L. «Не за­со­ряй эфир, — пи­шу, — ду­ра!» На что На­та­ша от­ве­ча­ет: «Лю­ди, про­сти­те ме­ня, мне про­сто гру­ст­но».

И сов­сем ве­чер. Зво­нок из «Ком­мер­сан­та», оп­рос для по­след­ней ко­лон­ки. «Где ты хо­чешь уме­реть?» — хо­ро­ший во­прос, но, ка­жет­ся, для это­го пер­фо­ман­са де­ко­ра­ции не важ­ны.

Да­ша

Да­ша вы­рос­ла на Пе­т­ро­град­ской, на по­до­кон­ни­ке сто­ял ста­рый как­тус, и она лю­би­ла тро­гать паль­чи­ком его ко­люч­ки. За ок­ном из ми­на­ре­та ис­те­кал жел­тый пу­зырь ле­нин­град­ской лу­ны, или она это то­же при­ду­ма­ла. Ее книж­ка сти­хов «Лон­ное за­тме­ние» — са­мая сла­до­ст­ра­ст­ная в со­вре­мен­ной пе­тер­бург­ской по­эзии:

Ког­да струя уда­рит в не­бо,

Ког­да ты паль­цы ра­зо­жмешь,

Мы вздрог­нем и за­тих­нем оба.

И все. Ты вста­нешь и уй­дешь.

Уй­дешь… А мне при­дет­ся сно­ва,

Не­ф­ри­то­вый ла­с­кая ствол,

Как губ­ка, впи­ты­вать дру­го­го

Сам­ца рас­плав­лен­ный мен­тол.

И ни­ког­да не бу­дет пре­рван

Ме­ня по­хи­тив­ший по­ток.

Не­важ­но — со­тым или пер­вым

Я це­ло­ва­ла твой кли­нок.

Бли­зо­ру­кая ти­хо­ня, вос­пи­тан­ная на ах­ма­тов­ских «А у нас тишь да гладь, бо­жья бла­го­дать, а у нас свет­лых глаз нет при­ка­зу по­ды­мать…», осо­зна­ла се­бя пе­тер­бург­ской Са­фо. Но ос­та­лась скром­ни­цей — ба­буш­ки­на ком­на­та в ком­му­нал­ке, чи­с­тая по­стель и пи­шу­щая ма­шин­ка — весь ее мир. Дев­чон­ка из тех, что пря­чет ли­цо в при­че­с­ке и бле­ст­ках оч­ков. Оран­же­вые брю­ки-клеш и глу­хая коф­та, за­стег­ну­тая на пол­сот­ни пу­го­виц. — Ты за­му­жем? — Нет. — Ты бы­ла за­му­жем? — Да.-Хо­ро­шая книж­ка. — Да? — Вы­пьешь? — Ви­на. — Ты и вправ­ду та­кая стес­ни­тель­ная? -А по­шел ты. — Те­бя зо­вут Да­ша?

— Нет, — ска­за­ла она. — Толь­ко иди­от мо­жет по­ду­мать, что Да­ша Кон­ча­лов­ская — не псев­до­ним.

По­сле как­ту­сов и ме­че­ти бу­ду­щая по­этес­са по­сту­пи­ла в ин­сти­тут Гер­це­на, съе­ха­ла от ро­ди­те­лей в ком­му­нал­ку, где рань­ше жи­ла ба­буш­ка, и на вто­ром кур­се вы­шла за­муж за фи­ло­ло­га.

— Ни­че­го пло­хо­го о быв­шем му­же ска­зать не мо­гу. В по­сте­ли ва­ля­лись сут­ка­ми. Кни­жек чи­та­ли мно­го. Но я не бы­ла жен­щи­ной, ко­то­рую хо­тят, же­ла­ют, му­чат. Про­сто жи­ли-бы­ли и спа­ли вме­с­те за­тра­хан­ный фи­ло­лог и за­тра­хан­ная пе­да­го­ги­ня. Рас­ста­ва­нье бы­ло лег­ким.

— «Я же­лаю всех!» — за­яви­ла ты. Это прав­да?

— Прав­да. С уточ­не­ни­ем: «Я уй­ду. Я не знаю — кто за­в­т­ра при­дет. Мой не­ктар пре­вра­ща­ет­ся в лед. В ру­ки к но­во­му Фа­у­с­ту плод упа­дет, но ме­ня толь­ко рав­ный возь­мет…» Я не знаю, по­сле ка­ко­го чис­ла на­чи­на­ет­ся мно­го. Гон­ча­ро­ва у Пуш­ки­на бы­ла, ка­жет­ся, сто три­над­ца­той. У мо­ей по­дру­ги му­жи­ков бы­ло, ес­ли не врет, три ты­ся­чи штук. А ей двад­цать семь. Но это не сча­с­тье. Сча­с­тье — это ког­да, ну, кровь вздрог­ну­ла, ког­да все дро­жит и вне вся­ких по­сте­лей. Но да­же у са­мо­го рас­кре­по­щен­но­го лю­бов­ни­ка есть рам­ки. В твор­че­ст­ве ра­мок нет.

— По­сле «Лон­но­го за­тме­ния» те­бя ис­ка­ли как ту, кто «хо­чет всех»?

— Мо­жет, и ис­ка­ли. Но я ос­та­лась в те­ни. Я люб­лю муж­чин. И тех, кто у ме­ня есть, мне до­ста­точ­но. Люб­лю ра­бо­тать, люб­лю вы­во­дить на бу­ма­ге бу­ков­ки, со­чи­нять их, бу­ков­ки, муж­чин и се­бя.


Книга осколков, 5

Шпи­он

«Хо­чешь стать шпи­о­ном? Иди и на­пи­ши за­яв­ле­ние на Ли­тей­ный, 4. Ждать при­дет­ся, мо­жет быть, око­ло го­да, ес­ли сра­зу не по­ш­лют на фиг. Обу­че­ние — от по­лу­го­да до трех лет.

Для на­ча­ла нуж­но знать ино­ст­ран­ные язы­ки. Ан­г­лий­ский и, ска­жем, ки­тай­ский.

Сверх­че­ло­ве­че­с­кое чу­тье? Ни­че­го по­доб­но­го. Про­сто нуж­но быть очень пре­дан­ным че­ло­ве­ком. Кри­те­рии от­бо­ра в ЦРУ: кан­ди­дат дол­жен быть гра­мот­ным и лег­ко обу­ча­е­мым. Но не на­столь­ко ум­ным, что­бы об­суж­дать при­ка­зы на­чаль­ст­ва. Раз­вед­ка — это сбор ин­фор­ма­ции, толь­ко и все­го, ни­ка­кой ро­ман­ти­ки. В раз­вед­ке нет су­пер­ме­нов. Как пра­ви­ло, раз­вед­чик — очень пре­дан­ный и очень ог­ра­ни­чен­ный че­ло­век. Но лю­бо­пыт­ный. А бом­бы де­лать на­учат. Но преж­де все­го — эру­ди­ция и уме­ние об­щать­ся.

Ка­рь­е­ра раз­вед­чи­ка про­дол­жа­ет­ся, как пра­ви­ло, всю жизнь. По­сле ухо­да из кон­то­ры мы со­хра­ня­ем при­над­леж­ность это­му клу­бу. Лю­ди с та­ким жиз­нен­ным опы­том но­вые свя­зи за­во­дят не­лег­ко.

И убить, и пе­ре­спать с чу­жой же­ной — нуж­но быть го­то­вым пре­сту­пить че­рез все нор­мы. Ра­зу­ме­ет­ся, с ве­до­ма на­чаль­ст­ва.

Что та­кое раз­вед­чик? — тип сол­да­та, об­ме­няв­шего свою жизнь на не­кие иде­а­лы и до­воль­но не­боль­шую сум­му де­нег. Ча­с­то в раз­вед­ку идут по­то­му, что раз­вит ком­плекс не­пол­но­цен­но­с­ти, идут ущерб­ные, же­ла­ю­щие за­ни­мать­ся за­га­доч­ны­ми и тай­ны­ми опе­ра­ци­я­ми. Хо­чет­ся быть су­пер­ме­ном, при­над­ле­жать к груп­пе, в ко­то­рой те­бя кто-то на­пут­ст­ву­ет и за­бо­тит­ся о те­бе. А те­бя мо­гут по­слать не в Аме­ри­ку, а в Грен­лан­дию — по­лоть ко­ко­сы. Но есть дру­гой об­раз жиз­ни: ког­да ты де­ла­ешь, что ты хо­чешь. И он мне боль­ше по ду­ше. По­это­му я ушел из раз­вед­ки.

Хо­чешь стать шпи­о­ном? Про­чти Биб­лию. Или Ору­эл­ла. Мо­жет быть, что-то пой­мешь в жиз­ни преж­де, чем на­пи­сать за­яв­ле­ние на Ли­тей­ный, 4».

Кто это? Так, в од­ной пив­нуш­ке встре­тил.

Хо­ро­шие ма­не­ры

Ива­на Ар­ци­шев­ско­го, на­чаль­ни­ка про­то­коль­ной служ­бы Смоль­но­го, хо­ро­шим ма­не­рам учи­ла ма­ма, окон­чив­шая в Ки­тае жен­скую гим­на­зию. Но лож­ку он, лев­ша, по-преж­не­му дер­жит в ле­вой ру­ке. Об­ла­жать­ся не слу­ча­лось. Под­тя­ги­вать шта­ны, да­же ес­ли спа­да­ют, счи­та­ет Ар­ци­шев­ский, в лю­бом об­ще­ст­ве не­хо­ро­шо. Хо­тя:

— Глу­по ве­с­ти се­бя до­ма, как за ужи­ном с пре­зи­ден­том. Ди­ко, все эти дол­гие ру­ко­по­жа­тия, це­ло­ва­ния вза­сос — ди­ко. Имен­но на­ши пре­зи­ден­ты име­ют при­выч­ку при­тя­ги­вать за ру­ку сво­их кол­лег. Ди­кость, ког­да офи­ци­аль­ные ли­ца не уме­ют по­дой­ти к свя­щен­ни­ку или про­тя­ги­ва­ют па­т­ри­ар­ху свою дру­же­ст­вен­ную пя­тер­ню. Толь­ко на­ши пре­зи­ден­ты на при­емах пьют вод­ку. Выс­ший пи­ло­таж — уме­ние оди­на­ко­во до­стой­но ве­с­ти се­бя и с пре­зи­ден­та­ми, и с двор­ни­ка­ми. Все ос­таль­ное — пу­с­тя­ки: по­сле­до­ва­тель­ность раз­ло­жен­ных пе­ред ва­ми ви­лок и но­жей в точ­но­с­ти со­от­вет­ст­ву­ет по­сле­до­ва­тель­но­с­ти блюд. Ес­ли рас­те­рял­ся — не бе­да, смо­т­ри, как ве­дут се­бя дру­гие. Не спе­ши. По­мню, на встре­че со стро­и­те­ля­ми тон­не­ля под Ла-Ман­шем, ан­г­ли­ча­не хо­те­ли нас упо­ить: мол, что бу­дут де­лать эти пья­ные рус­ские с эти­ми не­мыс­ли­мы­ми ра­куш­ка­ми и кра­ба­ми. И тут про­сто: не пей. Это ме­ло­чи. Не ме­ло­чи — не­све­жая ру­баш­ка, рас­стег­ну­тая верх­няя пу­го­ви­ца… Но… Мож­но об­ла­дать са­мы­ми уто­нчен­ны­ми ма­не­ра­ми и ос­та­вать­ся при этом ред­ко­ст­ной сво­ло­чью. Я знал NN, мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, при­ят­но­го во всех от­но­ше­ни­ях. Как толь­ко по­пал в ад­ми­ни­с­т­ра­цию пре­зи­ден­та — не то что ма­не­ры, по­ход­ка из­ме­ни­лась и гла­за ста­ли стек­лян­ны­ми. Де­с­кать, я уже не че­ло­век, я — ох­ра­ня­е­мый объ­ект. Ны­неш­ние дво­ря­не? Дво­ря­нин — че­ло­век дво­ра, а дво­ра у нас ни­ка­ко­го нет. Князь, граф, су­дарь, — па­ноп­ти­кум, яр­мар­ка тще­сла­вия, пах­ну­щая наф­та­ли­ном. В век ин­тер­не­та со­слов­ность смеш­на, как смеш­на же­на чи­нов­ни­ка на при­еме, смесь ме­да с па­то­кой, c же­ман­ным: «Ах, князь…»

Дом на пья­ном ос­т­ро­ве

Ка­жет­ся, все. Ни де­нег, ни до­ма, ни по­хме­лить­ся. Гвоздь и пет­ля. Ху­до. Ког­да ху­до, они идут. Из ва­си­ле­о­ст­ров­ских рю­моч­ных и пив­ных — на 4 ли­нию, 25, дом без вы­ве­с­ки. Они жи­вут в па­ла­тах на де­ся­те­рых, по­ка не прой­дут си­ня­ки, по­ка не пе­ре­ста­нет тря­с­ти, по­ка ужас не ос­та­вит. Нуж­на трез­вая ру­ка, что­бы на­пи­сать за­яв­ле­ние, кля­у­зу на се­бя. Еще па­с­порт и флю­о­ро­грам­ма. По­том бу­дешь есть ов­сян­ку, как ми­лень­кий, как лорд. Хле­бать жид­кий бла­го­тво­ри­тель­ный су­пик и оро­шать его ком­по­том, а не «по­пу­га­ем» и «крас­ной ша­поч­кой». Что та­кое «крас­ная ша­поч­ка» — не знаю, а «по­пу­гай» — та­кая га­дость вро­де спир­та в пу­за­том пу­зырь­ке с ве­се­лым яр­лы­ком, в на­ро­де весь­ма по­пу­ляр­ная.

На пя­ти эта­жах пять­сот квар­ти­ран­тов. Я ви­дел мно­гих: и лад­ных му­жи­ков в оч­ках, и рос­кош­ных де­виц с гру­дя­ми под май­кой, и не­вз­рач­ных тип­чи­ков. Я ви­дел од­но­го. Па­рень, ра­бо­тя­га, при­шел сда­вать­ся, не же­на при­ве­ла. Да, го­во­рит, все, что угод­но, толь­ко возь­ми­те. По­мчал­ся в по­ли­кли­ни­ку за ка­кой-то бу­маж­кой. К ве­че­ру, го­во­рит, вер­нусь, ес­ли не пе­ре­хва­тят.

Рань­ше дер­жа­ли по 45 су­ток при­ну­ди­тель­но. Те­перь ле­жим по соб­ст­вен­но­му же­ла­нию. Кто де­сять, кто ме­ся­цы. Са­мых не­сча­ст­ных сре­ди нас, ес­ли ти­хо се­бя ве­дем, не вы­го­ня­ют, а жа­ле­ют и ле­чат. Бес­плат­но.

На Ва­си­ль­ев­ском кон­тин­гент свой: без­ра­бот­ные и про­ле­та­ри­ат. Ин­тел­ли­ген­ция пред­по­чи­та­ет в сво­ей сре­де: в Бех­те­рев­ке или Во­ен­но-Ме­ди­цин­ской.

Что от это­го де­ла ле­чат ле­кар­ст­ва — не ве­рю. Есть мне­ние, что про­сто нуж­но не пить. Дней де­сять. Му­ки ад­ские. Тер­пи еще ме­ся­ца два-три. А уж ес­ли до де­вя­ти трез­вен­ни­ком до­жи­вешь — вро­де, го­во­рят, не за­хо­чешь. На­ука го­во­рит. Кри­те­рий ис­ти­ны — прак­ти­ка — ее не под­тверж­да­ет. Ге­ны, судь­ба и от­ча­я­ние — со­бу­тыль­ни­ки, ко­то­рые дож­дут­ся сво­е­го ча­са.

Пья­ная ста­ру­ха ве­дет на ле­че­ние пья­ную доч­ку, у ко­то­рой на ру­ках пя­ти­лет­няя дет­ка-де­бил.

Рас­ска­зы­ва­ют, что су­ще­ст­ву­ют в при­ро­де те, кто за­вя­зал. У ко­го ос­та­лись не­кие со­ци­аль­ные или вну­т­рен­ние цен­но­с­ти: ко­ро­ва, ди­те, тще­сла­вие. Мо­жет быть. Но. Я спра­ши­вал, сколь­ко нуж­но пить, что­бы до­пить­ся. От­ве­ча­ют: пять лет, ес­ли ин­тен­сив­но. Пять лет! Дет­ка упорх­нет, ко­ро­ва сдох­нет, а тще­сла­вие, как кры­су, уто­пим в ста­ка­не.

Я спра­ши­вал: на чем все-та­ки пой­мать се­бя, что ал­ко­го­лик. От­вет ту­ма­нен. Ал­ко­го­лик, мол, это ког­да до су­хо­го до­ныш­ка, это ког­да мно­го, это ког­да за­ви­сим, это ког­да пе­ре­ста­ешь от­но­сить­ся к се­бе кри­ти­че­с­ки. Это, на­ко­нец, да­же тог­да, ког­да по ут­рам без пи­ва, креп­ко­го чая или го­ря­че­го ду­ша не ок­ле­мать­ся. Пол­го­ро­да в са­на­то­рии уп­ря­тать — и при­вет.

Спра­ши­ваю нар­ко­ло­га: вы пье­те? От­вет: по­че­му нет, 150 все­гда се­бе поз­во­лить мо­гу. Че­го же, спра­ши­ваю, не спи­ва­е­тесь? А вот, от­ве­ча­ет, так уж как-то.

На­ука счи­та­ет, что на ал­ко­го­лизм об­ре­че­ны от 8 до 20 про­цен­тов пью­щих. По ка­кой гра­фе вам ид­ти — вам вид­нее. Кон­то­ра на­зы­ва­ет­ся: глав­ный нар­ко­ло­ги­че­с­кий дис­пан­сер Пе­тер­бур­га. 4-я, по­вто­ряю, ли­ния, д.25. За­пи­ши­те на ман­же­те.

Ко­ше­лек

Он ле­жал ря­дом на си­де­нье так­си. По­пут­чи­ки вы­шли рань­ше. От­дать во­ди­те­лю? Не тол­стый, и не тон­кий. Взял. В ко­шель­ке бы­ли день­ги. А даль­ше? «Те­перь у те­бя два вы­хо­да, — ска­зал мой друг. -— Ли­бо най­ти хо­зя­и­на. Ли­бо, ес­ли это ока­жет­ся не­воз­мож­ным, прий­ти к свя­щен­ни­ку, вы­слу­шать, что он ска­жет, и сле­до­вать его сло­вам. Не факт, что раз­ре­шит от­дать день­ги в храм. Про­сто так по­ло­жить их в ча­шеч­ку для жерт­во­при­но­ше­ний нель­зя».

Я дал сло­во по­слу­шать­ся. В ко­шель­ке кро­ме де­нег бы­ла ви­зит­ка ре­с­то­ра­на. Я при­шел, за­ка­зал ужин и по­про­сил поз­вать ме­не­д­же­ра. Я смо­т­рел, как за ок­ном из ве­сен­не­го снеж­ка вы­ра­с­та­ет ог­ром­ная мо­к­рая снеж­ная ба­ба с уголь­ны­ми гла­за­ми. Ме­не­д­жер по име­ни Кон­стан­тин при­сел за стол, вы­слу­шал ме­ня, как слу­ша­ют су­мас­шед­ше­го или про­во­ка­то­ра, ска­зал «спа­си­бо» и по­обе­щал сре­ди ре­с­то­ран­ных зав­сег­да­та­ев по­ис­кать тех, кто по при­ме­там по­хож на мо­их по­пут­чи­ков.

Ни на сле­ду­ю­щий день, ни че­рез не­де­лю Кон­стан­тин не по­зво­нил.

— Ду­рак! — ска­за­ла зна­ко­мая. — От­да­вать ко­шель­ки бо­га­тым! — бед­ные по ре­с­то­ра­нам не хо­дят! И впредь за­пом­ни: не брать чу­жое — это пра­ви­ло. Да­же не для го­ло­вы, а для фи­зи­ки. Про­сто фи­зи­че­с­ки не при­ка­сать­ся к чу­жо­му.

Я стал зво­нить дру­зь­ям и зна­ко­мым.

Бан­кир Ана­то­лий Ва­жов ска­за­ла: «Я возь­му ко­ше­лек и по­пы­та­юсь най­ти вла­дель­ца. Сум­ма в ко­шель­ке ме­ня не сму­тит: хоть де­сять дол­ла­ров, хоть де­сять ты­сяч. Мо­жет, это по­след­ние день­ги у че­ло­ве­ка. Ес­ли не по­лу­чит­ся оты­с­кать хо­зя­и­на, от­дам ко­му-ни­будь из нуж­да­ю­щих­ся близ­ких. Не ни­ще­му на ули­це. Все­гда най­дет­ся че­ло­век, ко­то­ро­му эти день­ги дей­ст­ви­тель­но нуж­ны».

Кор­рек­тор Та­ма­ра Гу­рен­ко­ва ска­за­ла: «Прой­ду ми­мо. Хо­тя бу­дут тер­зать со­мне­ния: вдруг там дей­ст­ви­тель­но что-ни­будь важ­ное для то­го, кто бу­маж­ник по­те­рял».

Чи­нов­ник Яро­слав Ме­шав­кин ска­зал: «За­чем го­во­рить «что бы­ло бы, ес­ли бы…» Я не­сколь­ко раз на­хо­дил на ули­це день­ги. Прав­да, без ко­шель­ков. Это все­гда хо­ро­ший по­вод сде­лать по­дар­ки близ­ким. На­при­мер, ку­пить иг­руш­ки де­тям дру­зей. При­мер­но год на­зад был слу­чай. Од­на жур­на­ли­ст­ка на­шла бу­маж­ник, в нем во­семь­сот дол­ла­ров и ви­зит­ка фир­мы. При­шла, от­да­ла ох­ран­ни­кам. Те ра­до­ст­но улы­ба­лись. Мол, ду­ра на­шлась. На­вер­ное, по­де­ли­ли».

Жур­на­лист Арка­дий Спич­ка ска­зал: «Я бы ска­зал так­си­с­ту: ста­рик, вот тут ко­ше­лек ва­ля­ет­ся. И дал бы по­нять, что по­мню но­мер ма­ши­ны. А брать бы не стал, по­то­му что все­гда луч­ше от­дать, чем взять. По­то­му что слад­кий сон — са­мое боль­шое мое до­сто­я­ние».

Жи­ли-бы­ли ра­па­нуй­цы

О чем рас­ска­зы­ва­ют на­чер­чен­ные на до­щеч­ках ря­ды че­ло­ве­че­с­ких фи­гу­рок, рыб, яще­риц, ось­ми­но­гов?.. О древ­нем на­ше­ст­вии ино­пла­не­тян? О ги­бе­ли Ат­лан­ти­ды? Или о том, как под­ни­ма­ли и ста­ви­ли на ска­ли­с­тых скло­нах ос­т­ро­ва Па­с­хи чу­до­вищ­ных ка­мен­ных баб? Все­го в му­зе­ях ми­ра со­хра­ни­лось око­ло двад­ца­ти та­ких па­с­халь­ных пи­сем. Эти так на­зы­ва­е­мые тек­с­ты рон­го­рон­го сде­ла­ли ра­па­нуй­цы — жи­те­ли о. Па­с­хи — ве­ро­ят­но в XVIIXIX ве­ках. Ны­неш­ние ос­т­ро­ви­тя­не не по­ни­ма­ют язы­ка сво­их пред­ков. Над де­ши­ф­ров­кой ра­па­нуй­ско­го пись­ма дол­гие де­ся­ти­ле­тия бьют­ся уче­ные все­го ми­ра. Не да­ла ре­зуль­та­тов и ком­пью­тер­ная об­ра­бот­ка тек­с­тов.

«Во­круг све­та», Сен­ке­вич, без ко­то­ро­го вос­кре­се­нье — не вос­кре­се­нье, за­гад­ка ос­т­ро­ва Па­с­хи — страш­ная тай­на и мо­е­го дет­ст­ва. И вот — таб­лич­ки про­чи­та­ны, но ра­па­нуй­цы по­сме­я­лись над на­ми.

Док­тор ис­то­ри­че­с­ких на­ук, ве­ду­щий со­труд­ник Кун­ст­ка­ме­ры Ири­на Кон­стан­ти­нов­на Фе­до­ро­ва за­яви­ла об ито­гах сво­ей 30-лет­ней ра­бо­ты над тек­с­та­ми ос­т­ро­ва Па­с­хи, ко­то­рые в свое вре­мя по­да­рил Ака­де­мии на­ук Мик­лу­хо-Мак­лай. Уз­нав об этом, я сло­мя го­ло­ву по­бе­жал в Кун­ст­ка­ме­ру.

— Ири­на Кон­стан­ти­нов­на, по­че­му так дол­го эти тек­с­ты не под­да­ва­лись рас­ши­ф­ров­ке?

— Мо­жет быть, оте­че­ст­вен­ным ис­сле­до­ва­те­лям ме­ша­ли сло­ва Мик­лу­хо-Мак­лая, что пе­ред на­ми-де — са­мая низ­кая сту­пень раз­ви­тия пись­ма, ко­то­рую на­зы­ва­ют идей­ным шриф­том. И толь­ко в се­ре­ди­не на­ше­го ве­ка уче­ные Ю. В. Кно­ро­зов и Н. А. Бу­ти­нов при­шли к вы­во­ду, что пись­мен­ность ос­т­ро­ви­тян пред­став­ля­ет со­бой ие­рог­ли­фи­че­с­кое пись­мо, пе­ре­да­ю­щее зву­ко­вую речь.

— Не страш­но ли бы­ло на­чи­нать ра­бо­ту над язы­ком, ко­то­рый не зна­ет ни один че­ло­век в ми­ре?

— Не то сло­во. Бы­ло фи­зи­че­с­кое ощу­ще­ние, что ко­с­ти че­ре­па разъ­ез­жа­ют­ся в раз­ные сто­ро­ны. Я хва­та­лась за го­ло­ву, ка­за­лось, что она рас­ка­лы­ва­ет­ся. По­том бы­ло мно­го от­кры­тий и по­ра­же­ний. При­хо­ди­лось пе­ре­чер­ки­вать все про­де­лан­ное за мно­гие го­ды и на­чи­нать с чи­с­то­го ли­с­та.

— И все трид­цать лет вы би­лись толь­ко над дву­мя до­щеч­ка­ми?

— Да нет же. Я на­пи­са­ла не­сколь­ко мо­но­гра­фий, ка­са­ю­щих­ся ис­то­рии и куль­ту­ры ос­т­ро­ва Па­с­хи.

— Всю жизнь вы за­ни­ма­е­тесь ос­т­ро­вом Па­с­хи. Вы бы­ли там?

— Нет. Тут пы­та­лись со­би­рать для ме­ня ка­кие-то день­ги, дол­ла­ры, но за­чем? Таб­ли­чек на ос­т­ро­ве не ос­та­лось. А раз­вле­ка­тель­ное пу­те­ше­ст­вие вы­би­ло бы ме­ня из обыч­ной ра­бо­чей ко­леи.

— Ири­на Кон­стан­ти­нов­на, что же на­пи­са­но на до­щеч­ках?

— Ни­ка­ких свя­щен­ных ис­тин и от­кро­ве­ний. Это длин­ный ряд от­рыв­ков из пес­но­пе­ний, ко­то­рые ис­пол­ня­ли ра­па­нуй­цы во вре­мя по­сад­ки кор­не­пло­дов и сбо­ра уро­жая.

Итак. Жи­ли-бы­ли ра­па­нуй­цы. Весь на­род — око­ло двух ты­сяч че­ло­век. Хо­ди­ли в на­бе­д­рен­ных по­вяз­ках, ло­ви­ли ры­бу, рас­ти­ли ба­тат, ямс и са­хар­ный тро­ст­ник. В сво­бод­ное от ра­бо­ты вре­мя со­вер­ша­ли че­ло­ве­че­с­кие жерт­во­при­но­ше­ния. Ели че­ре­пах и мяс­ных крыс. Ве­ри­ли в по­мощь не­бес и лю­би­ли пра­зд­ни­ки. Чтоб уро­жая бы­ло боль­ше, рас­пе­ва­ли: «Каи тоа она она тоа…», что в пе­ре­во­де зна­чит: «Сре­зал са­хар­ный тро­ст­ник, сре­зал, сре­зал, са­хар­ный тро­ст­ник».