Константин Крикунов, "Ты. Очерки русской жизни"

Вещь вот ка­кая.

Я убеж­ден, что из всех раз­лич­ных спо­со­бов на­чи­нать кни­гу, ко­то­рые нын­че в упо­треб­ле­нии в ли­те­ра­тур­ном ми­ре, мой са­мый на­и­луч­ший, — я уве­рен так­же, что он и са­мый бла­го­че­с­ти­вый — ведь я на­чи­наю с то­го, что пи­шу пер­вую фра­зу, — а в от­но­ше­нии вто­рой все­це­ло по­ла­га­юсь на гос­по­да бо­га.

Ло­ренс Стерн

I. Кни­га Heartless exercise in the forms                   

II. Кни­га лю­дей                                           

Ген­на­дий Ай­ги. I. Жиз­не­смерть II. Раз­го­во­ры в Де­ни­со­вой Гор­ке

Ге­ор­гий Пи­он­тек. И этот чу­дес­ный мир

Бо­рис Стру­гац­кий. А и Б.

Дми­т­рий На­бо­ков. I. Мар­финь­кин шкап II. Речь об от­це

Ни­ко­ла­ев. Гля­дя в во­ду в сол­неч­ный день

Па­вел Сол­тан. Че­ло­век, ко­то­рый на­учил­ся ле­тать

Кон­стан­тин Шу­с­та­рев. Ко­ха, по­ко­ри­тель Зем­ли

Те­рем-квар­тет. Мак­си­мы
     Те­мир­ка­нов. Не­му­зы­ка

Олег Гар­ку­ша.  Фа­во­рит Лу­ны

Юрий Шев­чук. Сла­ва как про­вер­ка на вши­вость

Бо­рис Эйф­ман. По­це­луй феи

Вла­ди­мир Ста­ров. Жизнь есть тра­ге­дия. Ура!

Алек­сандр Не­взо­ров. Ис­клю­чи­тель­но жи­во­пис­ные ха­ри

NN. За­в­т­ра од­ной не­зна­ко­мой де­вуш­ки

Хая Ха­ким. Паль­то с хля­с­ти­ком

Влад­лен Га­в­риль­чик. Гла­за дет­ские, а бо­ро­да ло­па­той

То­мас Венц­ло­ва. Par excellence

Кон­стан­тин Си­мун. I. Ра­зо­рван­ное коль­цо II. О чем иг­ра­ет на ду­доч­ке смеш­ной че­ло­век

Вик­тор Ко­нец­кий. Так что не огор­чай­тесь, ре­бя­та

Вик­тор Со­сно­ра. Эта стра­на жи­ла в мое вре­мя

Рид Гра­чев. I. Ни­чей брат II. Этим ле­том в Ле­нин­гра­де

Та­ть­я­на Ле­бель. Ос­тавь­те ме­ня в по­кое

III. Кни­га боль­шо­го го­ро­да                         

Ге­ро­ст­рат и Да­ная                                            

Ста­ро-Нев­ский про­спект. Зо­о­ле­тие — вот вам сло­веч­ко                                 

Пять уг­лов. До­лой ле­та­ю­щих тва­рей!                    

Анич­ков мост. Ло­ша­ди вер­ну­лись                        

Мост Алек­сан­д­ра Нев­ско­го. Бе­лая ночь                

Ко­ма­ро­во. Зна­ме­ни­тая буд­ка

Не­ва. Че­ло­веч­ки, пля­шу­щие на си­ней лу­не

Пе­т­ро­пав­лов­ская кре­пость. Род­ные и близ­кие

Пе­т­ро­пав­лов­ский со­бор. Тре­щи­на рас­кры­лась

На­рыш­кин ба­с­ти­он. По­лу­ден­ные пуш­ки

Двор­цо­вая пло­щадь. Не для ли­те­ра­ту­ры

В Ап­рак­си­ном и на око­ли­цах. Во­ры и Кон­то­ра

Пи­с­ка­рев­ка. О смер­ти

Нев­ский про­спект. Мед­лен­ный та­нец

IV. Кни­га ос­кол­ков……………………………………………

Пра­зд­ник. — Ви­зит­ки. — Ев­ге­ний Ми­хай­ло­вич. — Кни­га Ио­ва. — Рус­ский ков­чег Алек­сан­д­ра Со­ку­ро­ва. — Со­чи­не­ние. — Де­фи­ле. — Вверх по чер­ной ле­ст­ни­це. — Ри­чи Блэк­мор. — Ми­ха­ил Чу­ла­ки. — Жы­ль­е­за Тра­выы. — Ща­с­тья не бу­дет! — Пре­крас­ная ночь. — От­вет­ный ви­зит. — Тру­бо­чист. — Ре­с­то­ра­тор. — Де­ти без мам. — Ли­ха­чев и Соб­чак. — Шпи­он. — Хо­ро­шие ма­не­ры. — Дом на пья­ном ос­т­ро­ве. — Ко­ше­лек. — Жи­ли-бы­ли ра­па­нуй­цы. — Се­ме­ро. — Ма­ле­вич. — Exegi monumentum. — Мне про­сто гру­ст­но. — Да­ша. — Встре­ча с пи­са­те­лем. — Про сча­с­тье. — Пу­те­ше­ст­вия на «Ле­ви­а­фа­не». — Чер­ное вре­мя. — В мае. — Не го­во­ри. — Бо­чон­ки мо­ей юно­с­ти. — День рож­де­ния. — Си­нич­ки. — В Моск­ве.

V. Кни­га од­но­го сол­да­та, за­пи­сан­ная по его рас­ска­зам

VI. Кни­га бу­ко­лик

Гре­хо­па­де­ние в Эдем

Уч­но, де­рев­ня на вы­да­нье

Как на­чи­на­лась вой­на

Мо­на­с­тыр­ский днев­ник

VП. Кни­га дет­ст­ва

 

 

 


Heartless exercise in the forms, 1

</fck:meta>

Осень ду­ет в ко­лос­ни­ки, и го­рит печ­ка. Ли­с­тья об­лез­ли. Птич­ки меж дня­ми не ле­та­ют. Об­шир­ный ан­ти­цик­лон за­ни­ма­ет про­ст­ран­ст­во от Бал­ти­ки до Ура­ла. Я ле­жу на по­лу и смо­т­рю в под­ду­ва­ло, как сып­лют­ся крас­ные уг­ли.

Ты зна­ешь, как уби­ва­ли пре­крас­ную ле­ди? Её раз­де­ли до­на­га, вы­трях­ну­ли опил­ки и мор­дой — да в гов­но. По­то­му что пре­крас­ная ле­ди бы­ла дра­ным меш­ком.

Зем­ля при­ду­ма­ла се­бе во­рох ле­генд. И ты — ты сде­лай и по­весь воз­ле до­ма кор­муш­ку для птиц. На­блю­дай и за­пи­сы­вай, ка­кие при­ле­та­ют пти­цы.

Кир­пич­ная баш­ня в де­ре­вян­ной шля­пе. Ни во­ды, ни све­та. Чай­ки в Хо­ро­ге, чи­с­ти­ки в по­ле. Где твой пра­де­душ­ка?

— Умер. — Жал­ко, а то бы не­мно­го по­ве­се­лее бы­ло.

Мож­но ли вы­нуть во­ро­бья из во­ро­бья? По­че­му так на­зы­ва­е­мый гос­подь не при­ду­мы­ва­ет но­вых слов? Зо­вет ли вой­на ге­роя, или ге­рой при­хо­дит в мир, что­бы при­не­с­ти меч? Где взять крас­ную тряп­ку и сшить хру­с­таль­ный фла­кон?

— Та­ть­я­ну Ива­нов­ну мож­но? — Она вы­шла за ви­ном.

Что ко­му чу­жая до­ро­га! всяк по­жа­ле­ет се­бя.

Хру­с­таль­ная та­рел­ка с си­ним изю­мом. И ко­раб­лик.

Ви­ди­те, у нас ка­кие из­ве­с­тия, точ­но об­ла­ка идут; прой­дут об­ла­ка, и опять на­ша му­зы­ка.

По­че­му ры­бы мол­чат, как зай­цы? По­че­му ты всё вре­мя по­вто­ря­ешь гос­по­ди-гос­по­ди?

Ком­на­та по­хо­жа на ком­на­ту, в ко­то­рой ощи­па­ли жар-пти­цу. Кру­жит­ся го­ло­ва. Па­ук ле­тит за спи­ной.

За­ре­во по­мо­ек. Чай­ки де­рут­ся над тру­пом сго­рев­шей кош­ки. Ахилл го­нит­ся за че­ре­па­хой. Огонь есть фи­зи­че­с­кое вре­мя, аб­со­лют­ное бес­по­кой­ст­во.

Ва­си­ль­ев­ский ос­т­ров. Пасть, пол­ная пе­ны. От­гры­зен­ный го­лу­би­ный хвост.

Я спро­сил, ка­кое вре­мя. И я от­ве­тил, что моё. И.Х. па­сёт жёл­тую звез­ду. Мэ­ри едет в не­бе­са. Лю­ди про­хо­дят ми­мо ма­га­зи­на, как не­лю­ди. Крас­ны­ми чер­ни­ла­ми слог лю.

Пи­шу сти­хи про ядо­ви­тое мо­ло­ко и кры­жов­ник. Ли­те­ра­ту­ра — не тём­ный лес, а до­воль­но об­жи­тое про­ст­ран­ст­во. Гла­го­лы на­сто­я­ще­го вре­ме­ни свя­зы­ва­ют зре­ние и пред­мет. Но что де­лать с так ска­зать серд­цем?

Го­лые ци­ф­ры. Же­с­то­кие, хо­лод­ные дни.

В воз­ду­хе тре­пы­ха­ет­ся птич­ка. Не­бо си­не­ет, вет­ки ко­лют­ся. На шап­ку па­да­ет шиш­ка. В клуб­ни­ке за­вёл­ся дол­го­но­сик, од­ни бо­дыл­ки ос­та­лись.

Как стем­не­ло, по­ло­жи­ла под по­ро­гом то­пор. С гвоз­дя упал ха­лат. Стук­нул пу­зы­рёк кор­ва­ло­ла в кар­ма­не. Он был убит но­чью.

— За­чем ночь его уби­ла? Мо­жет, он про­сто убе­жал и раз­бро­сал иг­руш­ки? — Мо­жет, его вол­ки съе­ли, или он там де­ре­вь­я­ми за­лю­бо­вал­ся?

Ах! ес­ли бы это­му вол­ку груд­ку еще сде­лать, неж­ную!

Лет­ний те­атр в пар­ке Воз­ду­хо­пла­ва­те­лей. Цы­ган шеп­чет: схва­ти ее за кар­ман и кри­чи, что она ук­ра­ла твой ко­ше­лёк. Так при­ня­то, го­во­рит, все за­сме­ют­ся.

Сце­на до­ща­тая, ле­зу, хва­таю за по­дол, кри­чу: — Она ук­ра­ла мой ко­ше­лёк!

Мол­ча­ние, та­нец ос­та­нов­лен, цы­ган по­шу­тил.

Про­жек­тор ищет в ту­чах игол­ку. Сол­да­ты бе­гут, бро­сая ору­жие. Лоп­ну­ли рель­сы. Му­ки в го­ро­де ос­та­лось на че­ты­ре дня. Над двор­цом Ка­рет­ни­ка под­нят зе­лё­ный флаг.

Где лу­на? Вы­шла, ка­ча­ясь, как бе­лый огонь.

Це­мент­ный за­вод взо­рван. Цы­га­не ухо­дят.

— По­ка не ис­пол­нит­ся всё.

Ли­те­ра­тур­ное ут­ро, те­т­радь для чи­с­то­пи­са­ния. За­вер­нул ма­т­рац и на­шёл на до­с­ках сле­жав­ших­ся дож­де­вых чер­вей. Вче­ра лу­щи­ли грец­кие оре­хи, и паль­цы жел­ты от йо­да. Как тра­ва, на ве­ре­воч­ке су­шат­ся ро­зы. Под скво­реч­ни­ком трёт­ся обо­жрав­ший­ся кот Фил­ли­мон.

Пя­тит­ся жизнь. Рю­моч­ка све­тит­ся. Брю­хо на­би­то птен­ца­ми. Гриб на вил­ке, при­ми смерть лю­тую!

Се­рый кло­чок не­ба: па­рус едет. Ше­с­тое чис­ло, нет уве­рен­но­с­ти, что оно. Че­рез до­ро­гу ма­га­зин СКУ КА.

По­го­да пе­ре­ме­ни­лась, в та­поч­ках не прой­ти. Тю, и по­ле­шек уже не­ту! Но го­ре­вать для ме­ня не под­хо­дит. Каж­дый день лы­ко в стро­ку, каж­до­му гу­сю своё яб­ло­ко.

Де­воч­ка при­шла в лес, а де­ре­вья все в па­у­ти­не. Вдруг ви­дит по­лян­ку, а на пне си­дит во­до­про­вод­чик и го­во­рит че­ло­ве­че­с­ким го­ло­сом.

По­том мы ку­пи­ли фо­на­ри­ки. А сне­га вы­па­ло столь­ко, что Мой­ка и пруд за­мёрз­ли. На­пи­ши, сколь­ко раз ты ку­па­ешь­ся. Ес­ли хо­чешь, при­шли ки­па­ри­со­вый лист.

В этой сказ­ке рас­ска­зы­ва­ет­ся (в скры­том смыс­ле) о борь­бе ки­тай­ско­го на­ро­да с бо­га­ча­ми. Жёл­тые до­ма убе­га­ют по ре­аль­но­му сне­гу. На фун­да­мен­те церк­ви кру­тит­ся чёр­то­во ко­ле­со.

— Ты у ме­ня уз­на­ешь, по­зор­ник не­сча­ст­ный! Фу от­сю­да, я те­бе дам! По ро­же хо­чешь по­лу­чить? По­шел вон, ко­му го­во­рят!

С гря­зи не лоп­нешь, с чи­с­то­ты не очи­с­тишь­ся. Где маль­чик те­ря­ет ка­ло­ши, там ло­шадь ве­зёт.

Что ты здесь ша­та­ешь­ся, как буд­то за­был что-ни­будь?

Ко­мья вы­сох­ли, и хо­лод­ны ко­ст­ры. Тле­ние, де­кабрь су­хой. В гра­фи­че­с­ком са­ду ма­ет­ся на­ри­со­ван­ный че­ло­ве­чек. Ста­ру­ха с де­рюж­ным меш­ком со­би­ра­ет про­зрач­ные кам­ни. Пла­ток в си­них го­ро­ши­нах, и в ру­ке та­кой же, что­бы смор­кать­ся. Ста­ру­ха ши­пит и гре­ет паль­цы во рту. Ли­си­ца гло­та­ет ос­т­рую ко­с­точ­ку. Ча­па­ет цап­ля. Стол­бом до не­ба сто­ит день.

Ког­да виш­ни про­стые со­зре­ют со­вер­шен­но, так, что бу­дут не алеть, а чер­неть на де­ре­ве, по ут­рам, ког­да сой­дет ро­са, сры­вать их без хво­с­ти­ков и вы­сы­пать на при­го­тов­лен­ные ред­ни­ны. И что­бы не ле­жа­ла виш­ня на виш­не, а в один ярус.

Ес­ли день бу­дет жар­кий, к ве­че­ру они нач­нут по­кры­вать­ся мё­дом, а на вкус сде­ла­ют­ся очень слад­кие. На за­хо­де солн­ца виш­ни вы­сты­нут, и тог­да нуж­но всы­пать их че­рез втул­ку в бо­чо­нок, ко­то­рый на­доб­но ос­то­рож­но по­ка­чи­вать. Во­ду на­лить так, что­бы она чуть по­кры­ва­ла виш­ни, и по­ста­вить в по­греб на под­став­ки.

На дру­гой день, и на тре­тий, опять до­лить во­ды. Не­де­ли че­рез две до­ба­вить вод­ки, и по­лу­чит­ся от­лич­ная ви­шен­ка.

Ка­кие мои дей­ст­вия по­влек­ли за со­бой эту сме­ну де­ко­ра­ций? Гру­ст­но хо­дить по пе­пе­ли­щу, по­чи­тай Гер­т­ру­ду Стайн. Ку­пи книж­ку «Кры­сы», хо­тя бы ра­ди об­лож­ки.

В клас­се жар­ко на­топ­ле­но. На по­до­кон­ни­ке цве­тут аль­пий­ская фи­ал­ка и дряк­ва. Кра­си­вый фи­о­ле­то­вый за­яц ска­чет до­ли­ной Оча­ро­ва­ний. Ду­ша со­сто­ит из ато­мов: ог­нен­ных, ша­ро­вид­ных, лег­ко­по­движ­ных. Ато­мы не име­ют зву­ка, цве­та и вку­са.

Кош­ки не едят каш­ку. А ес­ли едят, то не лю­бят.

Дья­вол охо­тит­ся у стай, ал­маз­ный зво­нок в ус­тах динь­ка­ет в де­рев­нях.

Ре­вёт пла­мя, и ру­шит­ся кров­ля. 50-лет­няя птич­ни­ца Пе­ла­гея Ко­ноп­лен­ко вы­бра­сы­ва­ет в ок­но са­рая цып­лят.

Ма­с­ка — на­клад­ная ро­жа для по­те­хи. Во­до­лей — ра­бот­ник для на­лив­ки и от­лив­ки во­ды. Чи­тать на­до, ког­да ча­сы сто­ят ли­бо не идут по ка­кой-ни­будь при­чи­не.

Пи­шу: жи-шы, чи-сы, ка-ро-ва.

Мор­ское стек­ло и зе­лё­ное солн­це. Без ро­ди­те­лей в шко­лу не при­хо­ди.

От­крой гла­за: в ка­кой сто­ро­не Рос­сия? там? Са­по­ги на спи­ну и — до­мой.

Domum — до­мой, domos — по до­мам, rus — в де­рев­ню.

На Смо­лен­ской до­ро­ге — дож­ди. Что это? что пол­зёт?

Моск­ва! как мно­го в этой су­ке! Ма­ма! это го­род Пе­тер­бург, это луч­ше, чем Па­риж.

Ку­ры, ути, исть не­че­го!

Кло­ун упал в лу­жу. Из ста­ро­го ду­ба вы­ле­те­ла во­ро­на с го­лу­бы­ми гла­за­ми.

Сыз­рань, кар­тин­ки ху­дож­ни­ка-при­ми­ти­ви­с­та, пти­чьи ка­ра­ку­ли на до­щеч­ках.

За­жуж­жа­ла и хлоп­ну­ла лам­поч­ка. Ко­вы­ряю в зу­бах спич­кой. Бог да­лёк от нас, столь­ко же ки­ло­ме­т­ров, сколь­ко в мо­ре пе­с­ка. Не пи­сай на пол, от это­го гни­ют по­дош­вы. Пи­ши, мой друг, пра­виль­но.

На­чи­на­ет­ся на ля и кон­ча­ет­ся на гуш­ка, кто это?

— Ля­гуш­ка!

Дом, но не дом. Что это?

— Гроб. Или гро­бик.

На­ста­сья Пе­т­ров­на взгля­ну­ла на свой стул и за­ры­ча­ла не так гром­ко:

— Кто си­дел на мо­ем сту­ле и сдви­нул его с ме­с­та?

Из те­т­рад­ки вы­ско­чил та­ра­кан. Я уро­нил чаш­ку. На сча­с­тье.

Вой ко­шек и рос­кошь звёзд. Ос­тан­ки шам­пан­ско­го. Со­ля­ные стол­бы, кам­ни, как во­да. Про­вин­ци­аль­ная жизнь на Лу­не.

На вол­нах зем­ли ка­ча­ет­ся го­род. В ящи­ках Лет­не­го са­да зи­му­ют ге­рои. По ре­шёт­ке Рас­трел­ли идёт пти­ца с го­ло­вой кош­ки.

Ес­ли бы лю­ди бы­ли стек­лян­ны­ми — бро­сил ка­мень и раз­бил, а зве­ри же­лез­ны­ми, тог­да все лю­ди меч­та­ли бы пре­вра­тить­ся в зве­рей и ста­ли бы ими.

Куб ме­те­ли — не ку­бок. Злой дух со­рвал­ся с це­пи и ле­тит над Не­вой.

— Кыш! на кри­вой до­рож­ке встре­тим­ся!

— Где жи­вёшь?

— У чёр­та на от­ши­бе, в мед­ве­жь­ем уг­лу.

Цер­ш­тё­рер, ты не дож­дешь­ся до­бы­чи.

Так ши­пит дья­вол и учит­ся го­во­рить змея.

Фор­точ­ка по­лу­от­кры­та. Про­стое ду­но­ве­ние в твою сон­ную кро­вать, как вла­мы­ва­ет­ся Он!

От­плё­вы­ва­юсь пе­ной зуб­но­го по­рош­ка. Те­чёт кровь. В ухе мы­ло. Глаз не ра­бо­та­ет. Ли­цо, как у зем­ле­ме­ра. Ру­ки зо­ло­тые, да ры­ло по­га­ное. Мо­таю но­гой чу­жие жёл­тые тру­си­ки. На них на­ри­со­ван му­ра­вь­ед.

Чёр­ный ко­мод для кра­со­ты на­тёр­ли са­лом. Мра­мор­ный ле­бедь с при­кле­ен­ной ше­ей, в ящи­ках стоп­ки шер­стя­ных пан­та­лон.

Ко­сой лист в ма­шин­ке. Над го­ло­вой ес­ли две птич­ки, опе­чат­ка.

— Ого­вор­ка всех пре­даст. — Так не ого­ва­ри­вай­тесь.

Ле­нин­град воз­не­на­ви­с­тен. По­сле по­лу­дня лоб и ве­ки на­ли­ва­ют­ся свин­цом. Го­ря­че­го б чаю в же­лез­ной круж­ке, как в Ён­до.

Снят­ся ли вам бе­рёз­ки, сти­хи?

— Я не сплю, мне да­ют таб­лет­ку, и я про­ва­ли­ва­юсь.

Снил­ся стек­лян­ный Гам­лет, весь в ше­с­ти­гран­ни­ках сот, и без­гла­зый. Он си­дел на сту­ле, как по­сле спек­так­ля, и го­во­рил со мной.

— Зна­чит, и вам ско­ро бу­дут да­вать таб­лет­ки. Луч­ше лечь и ле­жать.

Де­ре­вья зи­мой — чи­с­тые ша­ры с цве­та­ми! Чильхлю­точ­ни­ки, под­сне­халь­щи­ки, нихс­не­чи­не­то­ки — бо­же­ст­вен­ный, ка­та­ст­ро­фи­че­с­кий по­лёт пти­цы че­рез Днепр!

Се­ре­б­ря­ное блю­до грох­ну­лось о бу­лыж­ную пло­щадь. Го­лу­бой кот ли­жет лу­жу мо­ро­же­но­го. Пу­го­вич­ки си­я­ют, пе­на ле­тит.

Вы слы­ша­ли, в Эр­ми­та­же у ан­ге­ла ото­рва­ли го­ло­вку хээ?

— Са­мый боль­шой нос был у Бо­ба Фле, ко­то­рый ро­дил­ся в 1873 и умер в 1945 го­ду от си­фи­ли­са.

— Ты бу­дешь за­трав­лен ску­ча­ю­щи­ми де­ви­ца­ми. Пой­дём, я хо­чу те­бя рыб­кой уго­с­тить.

— Смо­т­ри­те, смо­т­ри­те, он уже на­зад бе­жит! — А ког­да он впе­рёд бе­жал?

Кто ты, де­ва? — лес дре­му­чий.

— В ка­ком ухе зве­нит?

Же­лез­ная ста­ру­ха тол­ка­ет крас­ную ко­ля­с­ку. Му­жи­ки в фу­фай­ках раз­ли­ва­ют вод­ку неж­ней­ше­го цве­та, све­та не­ба. Из ок­на пя­то­го эта­жа па­да­ет бан­ка с про­шло­год­ним ва­ре­нь­ем.

— В ка­ком ухе зве­нит? — У ме­ня — в ле­вом.

Ели­за­ве­та Кон­стан­ти­нов­на в жёл­том паль­то. Ка­бы не бы­ло зи­мы, и — чёр­ная кляк­са.

Heartless exercise in the forms, 2

Ге­ли­е­вый шар хо­ло­де­ет, ло­жит­ся на зем­лю. Де­вуш­ка сто­ит на уг­лу Ев­ро­пы, ва­реж­ки ле­дя­ные, гла­за шо­ко­лад­ные.

— Где те­бя чер­ти но­си­ли?

Сколь­зит угол солн­ца. Стек­ло та­кое чи­с­тое или его нет. Со­сед че­рез стен­ку ушёл в цер­ковь. Ем ки­тай­ское яб­ло­ко, ска­люсь — кис­ли­ца! В при­ро­де поч­ти ка­та­ст­ро­фа: бе­сит­ся и ки­пит дождь. Эти дни от­ча­я­ния, цве­те­ния, вес­ны, мо­жет, и есть (чих!) са­мо сча­с­тье?

Хо­ро­шо уви­деть вес­ной ба­боч­ку преж­де, чем ля­гуш­ку. И в ней — все жил­ки!

Свет с дож­дём: два чу — пло­хо.

Свет с дож­дём, два чу­дес­ных бо­жь­их яв­ле­ния нис­па­да­ют на бо­жий ас­фальт.

Это вы гу­се­ни­цу кверх торч­ком пе­ре­вер­ну­ли?

Чёр­ное не­бо пе­ре­ко­ше­но вверх. Гип­со­вый тигр сто­ро­жит дом. Бес­цвет­ный цве­ток ку­па­ет­ся в лю­ми­нес­цент­ном ок­не. Со­зве­з­дье — дель­фин­чик, как брош­ка, ко­то­рую па­па ма­ме по­да­рил.

— Ты та­кая кра­си­вая в этот ве­чер ян­вар­ский. Ты ни с кем не срав­ни­мая. Из ка­кой ты сказ­ки?..

Всё в ог­нях и вос­крес­ных зай­чи­ках, дам­ский ма­с­тер на­ри­со­вал снеж­ное по­ле зи­мой. А ле­том она мо­ло­ко коз­ли­ное про­да­ёт.

— Не коз­ли­ное, а ко­зи­ное. — Коз­ли­ное до­ро­же. Де­ли­ка­тес.

Про­дав­щи­ца пар­фю­мер­но­го ма­га­зи­на но­ча­ми ка­та­лась в ав­то­бу­сах го­лой. На спор. Её су­ди­ли и вы­сла­ли за 101 ки­ло­метр. Есть спе­ци­аль­ные лю­ди, ко­то­рые по­мнят.

Пьян, со­вер­шен­но пьян, це­лу­юсь с по­пой. Те­ло её не­ве­со­мо. И ночь во­круг — не ночь, а кар­тон­ка. Вот кон­чит­ся всё: зе­лё­ные вет­ки, ода­ли­с­ка. Нам с то­бой хо­ро­шо втро­ём.

Чуд­но! — ли­цо лю­бой жен­щи­ны — зер­ка­ло её пер­вой но­чи. Всмо­т­рись, ка­ким был он, что пе­ре­жи­ва­ла она. Мерз­ко ли, сча­ст­ли­во ей?

Ты ду­ма­ешь, что лю­бовь — это соб­ст­вен­ное стра­да­ние от то­го, что не да­ли иг­руш­ку? Со­ба­ка со­ба­ку по­ню­ха­ет, и уже род­ня.

Не­бо крас­ное, тра­ва си­няя, птич­ка жёл­тая. Спу­с­ка­ясь в по­греб, о гвоздь ра­зо­рвал бровь.

Я не на­учил­ся ду­мать, что Хри­с­тос — пер­вый че­ло­век. Ли­те­ра­ту­ра, в кон­це кон­цов — хм! — это толь­ко то, что ты хо­чешь.

Хва­тит ду­ра­ка ва­лять, где Тют­чев?

Так мог бы и хо­тел про­жить до смер­ти, не объ­яс­няя.

В от­кры­ва­ю­щей­ся по­лу­сфе­ре яб­ло­ка жил страш­ный жук. Ма­ма и доч­ка ку­пи­ли две за­на­ве­с­ки: чер­ную и крас­ную. Пер­вую ночь по­ве­си­ли они крас­ную за­на­ве­с­ку. Доч­ка вста­ёт, а крас­ная за­на­ве­с­ка и го­во­рит ей: по­смо­т­ри, ка­кая на не­бе звез­доч­ка кра­си­вая! Де­воч­ка по­до­шла к ок­ну, и крас­ная за­на­ве­с­ка за­ду­ши­ла ее.

Вто­рую ночь по­ве­си­ли они чёр­ную за­на­ве­с­ку. Мать вста­ёт, а чёр­ная за­на­ве­с­ка и го­во­рит ей: пой­ди в под­вал, на­лей пу­зырь, из ко­то­ро­го ла­ка­ют жи­вое.

Чу­до­вищ­ная стра­на, кро­во­жад­ные тряп­ки!

Мы не стра­ни­ца из ро­ма­на До­сто­ев­ско­го. Це­лое ле­то ду­ша бу­дет спо­кой­на. Взял до­щеч­ку, о ко­то­рую чи­с­тят обувь, по­ло­жил на два кир­пи­ча и стал ждать.

Ле­тит бу­маж­ный са­мо­лёт. Ах ес­ли бы на не­го сей­час се­ла не­ви­ди­мая ба­боч­ка и на­кры­ла сво­и­ми крас­ны­ми кры­ль­я­ми!

Солн­це са­дит­ся. Ждать не-че-го.

Выш­кря­бы­ва­ние руч­кой по бу­ма­ге — мыс­лей. Ду­ша, кто ты? дев­ка, ночь зо­ло­тая? день ос­ле­пи­тель­ный? Сле­зы и грязь на ли­це, слад­кие ру­ки от яб­лок.

Ле­жу ти­хо в но­гах тво­их. Ты спишь, от­ча­я­ние без­дон­но.

Ле­то, кто пы­лит? Кто идёт из Фе­ра­пон­то­во?

Кош­ка ло­вит пе­ту­ха — ха! — жёл­тень­кие глаз­ки. Крыс и ки­с­ка — весь сю­жет сказ­ки.

Ана­с­та­сия шла по сте­зе.

— Ты свя­той, я свя­той, ты бу­дешь еще свя­тее, ес­ли...

Тра­ва за­шу­ме­ла, мы по­кач­ну­лись.

— По­че­му ты жи­вешь по ту сто­ро­ну мут­ной ямы? где ку­хар­ка?

Раз­дви­гаю во­ду: го­ло­ва у Его­рия жем­чуж­ная, во всём Его­рии ча­с­ти звез­ды.

Ку­хар­ка ва­рит го­рох. Я хо­чу пи­сать пред­ло­же­ние.

Я на­пи­сал го­ло­ву с си­ни­ми глаз­ни­ца­ми и от стра­ха уе­хал в дру­гой го­род. Ос­та­лись Ла­ри­са и Оль­га. Сла­вы и Алек­сея нет.

Не­сча­ст­ный год! День — клять. Но в нём — своя иг­ра, своя пре­лесть.

Па­с­ха при­шла к нам. Ме­ня во­ди­ли в цер­ковь, под­ни­ма­ли, что­бы по­це­ло­вал мут­ное стек­ло, из-под ко­то­ро­го кто-то смо­т­рел. Ню­ся при­нес­ла жёл­тых яб­ло­чек. А мы ей да­ли слад­ких кон­фет. Ко­рич­не­вое яй­цо вста­ва­ло на цы­поч­ки и вер­те­лось волч­ком.

9 де­ка­б­ря, ти­хий ве­чер, свеч­ка, печ­ка, ве­тер, мо­роз, яс­ное не­бо с ро­зо­вым об­ла­ком. Ни ко­ла ни дво­ра, где дочь, где же­на, как жить?

Где и ког­да ро­дил­ся отец, где ра­бо­та­ет и жи­вёт? Нет от­ца, и ни­кто не пла­чет со мной в ми­ну­ту от­ча­я­ния.

Моя стра­на — Бе­рег Сло­но­вой Ко­с­ти: жу­же­ли­ца, шел­ко­ви­ца!

Эхо, как в пу­с­том ме­тал­ли­че­с­ком за­ле. Страш­но слы­шать по те­ле­фо­ну свой го­лос на том кон­це све­та.

По­че­му у те­бя та­кая страш­ная ро­жа? По­че­му я го­во­рю «чёр­ное», а ты по­ка­зы­ва­ешь на бе­лое?

Свет, как ртуть. Бу­ду­щее — тя­га яр­ко­го воз­ду­ха в печ­ку этих дней.

Все про­сто лю­ди. Не ан­ге­лы, не ар­хан­ге­лы, не бо­ги. Каж­дое их дви­же­ние зло­вон­но. Хо­чешь стать, как они? У те­бя есть язык. На во­прос, что ты вы­би­ра­ешь, от­ве­чай: я вы­би­раю сво­бо­ду вы­би­рать и мол­чать. Вы­во­ра­чи­вай­ся, лги, на­учись мол­чать!

Жить тем сча­с­ть­ем, что они — как есть тра­ву. Ты, так хо­ро­шо по­ни­ма­ю­щий осо­бен­но­с­ти ны­неш­не­го ре­жи­ма, за­чем за­ни­ма­ешь­ся са­мо­убий­ст­вом? Ког­да пьёшь, спро­си се­бя: что я пью?

От­че наш, пле­сень на ви­не! Крас­но­му ка­ран­да­шу це­на 5 ко­пе­ек. Лы­сый не­цветь — со­кро­ви­ще спи­чеч­но­го ко­роб­ка. Лу­жа с бен­зи­но­вой ра­ду­гой. При­под­няв­шись к по­верх­но­с­ти, су­ще­ст­во от­кры­ва­ет пасть, смо­т­рит на ме­ня, за­ды­ха­ет­ся.

Что де­лать? Кто хо­дит с ко­сой у гра­ниц, от­се­кая про­ст­ран­ст­ва Ер­ма­ка, Ер­мо­ло­ва, ге­не­ра­ла фон Зас­са, Ле­ни­на, Ста­ли­на? Че­му мы да­ём имя рус­ское? Пе­ред чем тре­пе­щет ду­ша? Мож­но ли хо­дить по во­де?

Мож­но и нуж­но. И чем ча­ще, тем луч­ше.

И — по­след­нее. И — по­сле по­след­не­го ужа­са: он мог не уме­реть. Был влюб­лен в се­бя, меч­тал о сла­ве, по­лу­чил её, по­те­рял, жил на чуж­би­не, где чи­тал сти­хи.

Чу­дит­ся зе­лё­ный холм. Пе­ри­стые об­ла­ка, 23 ию­ля.

На­та­ша Ро­ди­о­но­ва: — Нет, не бы­ло это­го.

Бам­бук рас­тёт, как на дрож­жах. Сы­рой ре­ме­шок на гор­ле. Ко­с­тёр на зем­ля­ном по­лу. У цвет­ных фо­то­гра­фий и пла­мя цвет­ное. Улыб­ка ко­рё­жит­ся. Уз­нать се­бя и в окош­ко.

Вор в зе­лё­ном пла­тье. Ко­ро­ле­ва в крас­ном и с чёр­ной су­моч­кой на ло­кот­ке. Лод­ка Ильи в ти­хом мо­ре. Бе­рег — с пе­сен­ка­ми, ма­не­ра­ми, ари­с­то­кра­тиз­мом, об­жор­ст­вом и ско­то­вы­го­ном. Ку­куш­ка ма­ет­ся, со­ба­ка кри­чит, мор­до­во­рот охо­тит­ся за во­ро­бь­ём.

Ут­ро, как ры­ло в зер­ка­ле. Боль­шой рот, по­це­лу­ев не по­мню. Кро­ва­вое стек­ло но­чи. «И всё» — (сбы­лось).

Угол Ка­мен­но­го ос­т­ро­ва — тьфу! угол Ка­мен­но­ос­т­ров­ско­го. На­се­ко­мое с ко­сич­ка­ми. Ста­рый чёрт и Та­ть­я­на. Вре­мя от­се­че­но, цве­ток от­цвёл, ска­жи спа­си­бо, что это бы­ло.

Идут прес­ные дни. Глаз­ки — бо­жьи ко­ров­ки. Ал­ко­го­лизм, драз­нил­ка на кар­то­фель­ном язы­ке.

О чём я? — Я при­шла при­не­с­ти цве­ты и по­же­лать вы­здо­ров­ле­ния. — За­чем ты при­нес­ла этот ве­ник?

Ве­ник-ис­те­рик. Мыш­ка бе­жа­ла, хво­с­ти­ком мах­ну­ла, яич­ко упа­ло и раз­би­лось. На­до не­сти про­стые яй­ца.

Од­но­гла­зый ко­сит­ся на гор­ба­то­го. Ша­ги го­во­рят: ян-варь, фев-раль. В зо­о­пар­ке зве­рей кор­мят го­лу­бя­ми. На Мар­со­вом по­ле за­цве­та­ет си­рень. Или уже цве­тёт. В окош­ко трам­вая брыз­жет гряз­ная во­да. Зна­чит, зло — это все­го лишь дей­ст­вие?

Был бух­гал­те­ром, при­чём не­пло­хим.

Был при­мер­ным маль­чи­ком и умел дер­жать своё сло­во.

— Вы не зна­е­те, как вый­ти к реч­ке?

Дал 20 ко­пе­ек ка­ле­ке, и мерз­кая ми­лая птич­ка вы­тя­ну­ла судь­бу. Съел кви­тан­цию: мёрт­вый орёл из гнез­да не вы­ле­тит.

Где ты? Вне вре­ме­ни и боль­ше про­ст­ран­ст­ва, они вла­де­ют зна­ка­ми и те­кут че­рез пред­ме­ты и нас.

Где те­чёт? где ты? По­че­му в го­ло­ве не на­пи­сан от­вет?

Зе­лё­ную бу­тыл­ку раз­бить о ка­мень. В яму — ещё три ве­д­ра не­га­шё­ной из­ве­с­ти. Сё­с­т­ры — па­с­туш­ки вол­чь­ей стаи. Ду­ша все­ля­ет­ся че­рез 40 дней по­сле рож­де­ния и ухо­дит че­рез 40 дней по­сле смер­ти. Как раз­ма­за­ны да­ты! Ни яще­ри­цы, ни хво­с­та.

Же­лез­ная про­сфо­ра, семь смерт­ных гре­хов. Ви­со­кос­ный год, твоё ли­цо, ли­неа мон­до. Всё, даль­ше не хо­ди.

Чи­таю Го­го­ля со сло­ва­рём. Чёр­ные ста­ру­хи по сте­нам ша­та­ют­ся. Дай пи­с­то­лет, всё ос­таль­ное я при­ду­маю сам. Ос­та­нет­ся ве­ник тюль­па­нов. Они раз­вер­нут свои ле­пе­ст­ки со­вер­шен­но бес­стыд­но.

Ко­си, ко­са, по­ка ро­са! Я лиш­ний на этом аб­ри­ко­со­вом пра­зд­ни­ке жиз­ни.

Этот танк, этот стол, эта стра­на — всё моё!

— Это вы?

Это я.

— Зна­чит, я при­шла за ва­ми.

Го­во­рит, как ва­та изо рта ле­зет. Гла­за пол­ны лжи. Сколь про­шло пе­ре­до мной!

По­сре­ди ле­са — жёл­тая дыр­ка. Лун­ная ночь за пре­де­ла­ми пло­с­ко­сти се­ро­го хол­ста, волк. Ни что ни о чём не го­во­рит. С лёг­ким серд­цем вый­ти из этих стен.

Ни­ка­кой све­то­те­ни: веч­ное пол­ное ос­ве­ще­ние. Ес­ли в ми­ре есть де­вуш­ка, ко­то­рую я люб­лю — я люб­лю те­бя. Но я не мо­гу жить в до­ме тво­их фан­та­зий, там иг­ра­ют без пра­вил.

По­жа­луй, ты луч­ше пой­дёшь це­ло­вать­ся в ки­но.

Не­кра­си­вое сло­во из трех букв. Ду­ра! боль­ше, чем ты, мне ну­жен я, ко­то­рый те­бя люб­лю. Как львё­нок, как уз­ник.

— Ты не уме­ешь пе­ре­но­сить труд­но­с­ти.

Мо­но­лог про­вин­ци­аль­но­го ак­тё­ра окон­чен. Шо­ко­лад­ная фоль­га, за­на­вес, жал­кие хлоп­ки, бу­маж­ки. Всё счи­та­ет­ся!

— А вы опять об­ма­ны­ва­е­те?

В бан­ке с жёл­тым рас­тво­ром бул­ты­ха­ет­ся серд­це. По­жа­луй, да­же ты уви­дишь вре­ме­на го­раз­до бо­лее слав­ные. Иди и не то­ми ду­шу.

Го­лая шея, трам­вай­ное ко­ле­со. Жизнь про­дол­жа­ет­ся: оди­нок, зол, без­да­рен, нищ, бо­лен и глуп. Ба­буш­ку про­ве­дать не­ког­да. Дро­ва при­вез­ли, в на­ст­ро­е­ни­ях пре­об­ла­да­ет грусть.

От­че­го ри­сун­ки на кам­не? Спро­си­те у мо­ря свя­щен­ни­ка. Ес­ли от­ве­тит, что при­чи­ной то­му слу­чай­ное вза­и­мо­про­ник­но­ве­ние сти­хий, то по­пик ваш от­ри­ца­ет про­мы­сел бо­жий.

Где кон­ча­ет­ся орд­нунг?

Дви­же­ние ка­мен­ных зер­кал, со­сло­же­ние пло­с­ко­стей и ри­сун­ков, под­во­да и жёр­нов. Ухо и шаг твор­ца, со­зер­ца­те­ля.

Эх ки­тай­цы-ки­тай­цы!

Зе­фир. Це­на не­из­ве­ст­на. По­прав­ляй­ся, спи на ти­хом ча­се и под­ра­с­тай. Яб­ло­ня, де­ре­во ада. Ру­ки в уко­лах рыб. Серд­це раз­ры­ва­ет­ся, мол­чу.

Так по­ти­хо­неч­ку и жи­вём, вре­мя ле­тит бы­с­т­ро. Рас­трел­ли тя­же­ло пе­ре­жи­ва­ет смерть Пе­т­ра, двор пе­ре­ез­жа­ет в Моск­ву. Это прав­да, что ты ме­ня от нем­ца ро­ди­ла?

Ве­не­ра про­из­во­дит на свет ца­риц и ап­те­ка­рей, юве­ли­ров, тор­гов­цев сук­ном, по­се­ти­те­лей ка­ба­ков, иг­ро­ков в ко­с­ти, воль­но­дум­цев и раз­бой­ни­ков.

— Ты мы­шей бо­ишь­ся? — Я мёрт­вых не бо­юсь.

Смо­т­рю в за­моч­ную сква­жи­ну. Гру­зин­ский кув­шин и су­хое со­цве­тье ук­ро­па. Во­и­ны-виль­ман­сранд­цы, ре­про­дук­ция. Те­о­рия та­по­чек. Важ­но, как они сто­ят без хо­зя­и­на и ку­да смо­т­рят. Что не за­быть? Ажур­ные лу­жи, и лу­жи — ажур­ны. Яб­лоч­ное по­вид­ло и че­ты­ре огур­ца.

Стан­ция Ра­нен­бург, ста­ру­ха: — По­рань­ше при­хо­ди­те, а то я спать за­хо­чу.

Тра­ва хо­лод­ная, ни зги. Ры­жая ли­си­ца вы­прыг­ну­ла из тьмы и уку­си­ла в ли­цо.

Пол­дня си­жу на че­мо­да­нах, гри­бы те­кут. Ба­тюш­ка смеш­ной, уго­щал од­ним са­лом, а в до­ро­гу дру­гое дал. Ри­сую уг­лём по бе­ле­ной печ­ке. И толь­ко для губ мне бы ну­жен крас­ный ка­ран­даш.

Heartless exercise in the forms , 3

Бо­же! уже по­ра оде­вать­ся. Пи­о­нер в ав­то­бу­се: с клы­ка­ми, злой, рас­тре­пан­ный, вес­на! О ес­ли б за­пи­сать по­след­нее сло­во и це­ло­вать, це­ло­вать его.

Пель­мен­ная, 8.00. Шесть штук без угол­ка. Ху­тор Гру­шё­вый, 21-я ро­та, Блу­до­ву. На­ча­ло Офи­цер­ской ули­цы, воз­ле Ма­ри­ин­ско­го те­а­т­ра, ап­те­ка про­ви­зо­ра Вин­ни­ко­ва. Дю­ны — ме­ст­ность под Пе­тер­бур­гом, рай­он по­сел­ка Сол­неч­ное. Но му­же­ст­ва и ци­низ­ма не все­ли­ли в твою ду­шу-мать.

Па­риж­ские не­бе­са, те­ле­гра­фи­руй сво­ём здо­ро­вье. Вый­ти у Лет­не­го са­да, по Фон­тан­ке до Не­вы, Ал­ла.

В 7.30 на Фин­лянд­ском вок­за­ле взять би­лет до ст. Мель­нич­ный ру­чей. Так хо­ро­шо у те­бя про­сы­пать­ся! Воз­дух чист и не от­рав­лен раз­до­ра­ми. Са­ня в шу­бе пьёт ко­фе. Ца­ра­пин­ки ма­жут зе­лён­кой, мар­ган­цов­кой и йо­дом, ве­тер под но­сом есть.

Во­ло­год­ская обл., Ба­буш­кин­ский рай­он, п/отд Ку­ли­ба­ро­во, Се­ку­ши­ной Ма­рии Ми­хай­лов­не, для Оли.

Ад­ре­сат вы­был за смер­тью. Су­ще­ст­ву­ют на­ря­ды, ко­то­рые сто­ят где-то, а ты не рас­шил.

— Глянь в ок­но, бы­чий ты пу­зырь!

Су­мер­ки в но­я­б­ре. Вос­по­ми­на­ние, нет, ду­мы о пред­ме­тах. Гла­за об­ра­ще­ны в пре­крас­ное, в се­бя.

Чет­верг — не чет­верг? Вот и дож­дик. Го­ре­ст­но, го­ре­ст­но, спать, спать, стер­пит­ся — слю­бит­ся.

Дож­дик, чи­с­той во­ды ка­на­рей­ка.

Не­уже­ли у Фё­до­ра Ива­но­ви­ча нет да­же спи­чек? — Нет. — А что у не­го есть? — Ни­че­го. — У не­го есть дом и печ­ка. — Нет. — Есть озе­ро, и он ло­вит ры­бу. — В озе­ре нет во­ды. — Он спит?— Нет. — Он смо­т­рит на солн­це? — Там нет солн­ца. — Раз нет солн­ца, есть тьма. — Нет. — Как же так? — Так. Все толь­ко мель­ка­ет, бы­с­т­ро-бы­с­т­ро.

Так бы­ло, ког­да в до­ме ос­та­ва­лись спич­ки. Но те­перь у Фё­до­ра Ива­но­ви­ча нет да­же спи­чек.

Рас­сма­т­ри­ваю в те­т­ра­ди каж­дую бук­ву не­свое­го тек­с­та. Бук­вы вы­пры­ги­ва­ют из слов. Я бы по­смо­т­рел те­бе в гор­ло, но бо­юсь, что там ни­че­го нет.

24 ян­ва­ря, Ак­си­нья. Раз­рых­ле­ние, борь­ба с тер­ро­риз­мом, эко­но­ми­че­с­кая бло­ка­да. Про­снул­ся с тя­жё­лым пло­с­ким ли­цом, оли­це­тво­ре­ни­ем са­мо­дер­жа­вия. По­шёл за печ­ку по­пи­сать. Му­ха­ми, ко­ма­рь­ём вы­ши­та, тре­щит лам­па. На кро­ва­ти во­зит­ся гряз­ная жир­ная ле­ни­вая стер­ва. Бег от жиз­ни к С мер­ти.

Гос­по­ди, не дай по­ме­с­тить­ся в эту строч­ку!

— Что те­бе ещё? — Мне, ба­тюш­ка, крас­ной со­ли; со­лич­ки. — Не дам, не гун­дось.

Не мир, па­рад жи­вот­ных. Про­жить на зем­ле жизнь и не уз­нать прав­ды.

Со­сны, оди­но­каи. Штор­мо­вое пре­ду­преж­де­ние. Зву­чат фан­фа­ры, всту­па­ет зна­ме­но­сец. Ко­нар­мия гро­хо­чет ко­пы­том: о звёз­ды, о кровь, в бле­во­ти­не и об­ла­ках. Не ра­зо­брать этот ме­ха­низм сча­с­тья и ужа­са. Рад бы уви­деть свер­ка­нье ме­ча над го­ло­вой, да не нуж­на ни­ко­му твоя пу­с­тая баш­ка.

Она! — всё ос­т­рее, яр­че, же­лан­нее, бе­ло­снеж­ней.

Ве­тер гу­дит, ого­нёк мой ко­лы­шет­ся, и ша­та­ет­ся дом. Не ва­ри коз­лён­ка в мо­ло­ке ма­те­ри его. Толь­ко пло­ти её с ду­шою её, с кро­вию её, не ешь­те.

Гос­подь на Си­нае: во­ро­жеи не ос­тав­ляй в жи­вых.

За­в­т­ра но­во­лу­ние. На­то­чить серп и тяп­ку. Смо­т­ри, эти вет­ки по­хо­жи на че­ло­ве­ка: вот но­ги, вот хвост. Что твоя биб­лия, что твоя еван­ге­лия? Ни­ка­кой ду­шой ни че­ло­век, ни жи­вот­ные не об­ла­да­ют. Свет пра­вед­ных ве­се­ло го­рит!

Ле­вый по­лу­ос­т­ров в дым­ке, пра­вый — клет­ка с по­зо­ло­той бе­рёз. Рус­ской ли­те­ра­ту­ре свой­ст­вен­на пря­мая про­по­ведь. Хрен с мас­лом! Вну­т­ри рвёт ме­ня, всё не ми­ло мне: ни зем­ля, ни не­бо, ни все, что во­круг ме­ня.

Сквозь пар ок­ре­ст­ность чуть свер­ка­ет. И, при­за­ду­мав­шись, Лу­и­за хле­бом кор­ми­ла с рук сво­их ко­та, ко­то­рый, мур­лы­ча, крал­ся, слы­ша слад­кий за­пах.

Скрип­ка зем­ле­ко­па, ев­рея. Сдох­нешь, а пе­сен­ка вер­тит­ся.

Дор­ре­с­то­ран­ное пи­во. Па­ра­фин на ска­тер­ти. Се­лёд­ка и му­ра­вей. Дет­ка упорх­нёт, ко­ро­ва сдох­нет, а тще­сла­вие, как кры­су, уто­пим в ста­ка­не.

Уж ды­шит в ли­цо но­во­год­няя печь. Зи­ма как го­лая не­ве­с­та. Обе­ща­ли пись­ма, а при­нес­ли коль­ца. Фис­гар­мо­ния в ак­то­вом за­ле, бу­маж­ные сне­жин­ки на нит­ках.

Стра­на моя, кры­ши твои бе­ло­снеж­ны, и ви­х­ри сто­ят над ней! Как страш­на, как ра­до­ст­на эта охо­та, эта жизнь! Спа­си­бо за кру­же­ние го­ло­вы, глу­хую не­на­висть к ра­бо­те, ве­д­ро смо­ро­ди­ны, пол­ное на­се­ко­мых.

По­ля, мне: друг мой бед­ный!

Звя­кая, хо­дим от де­ре­ва к де­ре­ву. Се­рое вы­сы­ха­ет на солн­це. Ули­ца в ро­зо­вых пят­нах. Во­рон со­ло­вь­и­ных, так чу­ден их бег на­до мною, и пе­нье!

Что бу­дет с ку­ри­цей, ес­ли её вы­бро­сить из са­мо­ле­та? Кру­жа, об­ло­ма­ет шею и кры­лья? Пой­дет ко­вы­ляя че­рез по­ля — к нам?

Стать по­вы­ше, на та­бу­рет­ку. Как ты ду­ма­ешь, эти псы, ко­то­рые на­вер­ху, они есть?

Учи­тель­ни­ца на­чаль­ных клас­сов и лу­по­гла­зый ка­рет­ник. Жид­кость, те­ку­щая из глаз, и печ­ная са­жа. Поч­ти не­воз­мож­но пи­сать на бу­ма­ге. Бу­дем есть жа­ре­ных го­лу­бей и на­би­вать их пе­рь­я­ми по­душ­ки. Все — ска­за­но! — сме­ша­лось.

Ка­жет­ся, я жи­ву по­на­рош­ку.

— Ка­жет­ся, я пло­хая. — А за­чем ты пло­хая?

Как же­с­то­ки они: она и она!

Ко­то­рый ка­кой-то день. Ско­ро ли ап­рель — цве­те­ние пе­ра?

Не смо­т­рит, а ви­дит, кто это?

— Ты!

К пе­ре­се­че­нию стре­лок, до­сти­гая две­над­ца­ти туч, па­дая ци­ф­рой, взмыв еди­ни­цей! Ко­сы сол­дат, по­слы ни­ка­ких рас, на­ро­дов-пол­ков сы­но­вья, мы­ши ле­тят, па­да­ют звёз­ды в дет­ских лю­дей, над бе­лой ве­рёв­кой вос­хо­дит граж­дан­ский день.

Стиш­ки пи­шем? В Рос­сии две гос­долж­но­с­ти: по­эт и ду­рак. Кто ве­рит в бо­га — ле­пят чушь. Кто не ве­рит — гиб­нут. Мрут, как мру­хи.

Аб­ри­ко­сы в сы­ром са­ду. Де­вуш­ка Аня: глаз лю­бов­ный, серд­це пу­с­тое. За яй дер­жит­ся неж­но и цеп­ко.

Тем­но, кра­си­вые ли­ца жен­щин, встав­ные зу­бы. Из тру­бы пя­ти­этаж­но­го до­ма ле­тят сно­пы искр. Я сра­зу раз­гля­дел сре­ди них де­вуш­ку чу­дес­ной кра­со­ты и не­ве­ро­ят­ной дли­ны. Во­ло­сы её — о трёх ве­т­рах.

Шах­тёр­ский го­род Про­ко­пь­евск, ян­вар­ская ночь. Ми­фи­че­с­кие ди­ви­зии. Го­лая све­ча двой­но­го то­по­ля. Я с ва­ми! я, мо­жет быть, с ва­ми!

Хва­тит ли бо­га пи­сать без крас­ных строк?

По­лу­ро­за с лу­ча­ми. Хо­ро­шо, ти­хо, ря­дом тюрь­ма. Ка­кая за­ме­ча­тель­ная у вас ёл­ка!

— Это не ёл­ка, а со­сна, — се­рь­ёз­но от­ве­ти­ла де­воч­ка. — И се­го­дня на­сту­пит Но­вый год. А мне уже вот столь­ко лет.

Вре­мя ху­до­же­ст­вен­ное. Лёг­кое пла­мя бу­ри. Я пло­хо го­во­рю по-рус­ски, пи­шут га­зет­ки, я ваш.

Кто си­дит на вер­ши­нах пы­ли­нок и уп­лы­ва­ет в не­о­све­щён­ный воз­дух? Ка­кое мне де­ло? Кро­пот­кин?

Про­чи­тай вслух сти­хо­тво­ре­ние или вы­ска­зы­ва­ние на рус­ском язы­ке.

Ка­тит­ся брич­ка. Как шам­пан­ское, яв­ля­ют­ся му­жи­ки. Ле­пят па­мят­ни­ки из мра­мор­ной крош­ки. Круг­лый лес про­да­ют на дро­ва. Во гла­ву уг­ла вы­дви­га­ет­ся за­да­ча про­ду­мать и по­сле­до­ва­тель­но осу­ще­ст­вить ме­ры, спо­соб­ные дать боль­шой про­стор дей­ст­вию ко­лос­саль­ных со­зи­да­тель­ных сил.

Ле­та б! ле­та, хоть вес­ны, как ле­та! — сжечь бы всё!

Го­ло­вой на­тк­нул­ся на же­лез­ный шты­рёк. Ле­вую но­гу про­ру­бил то­по­ром. Пра­вой, ко­лен­кой, уда­рил­ся о ка­мень, ког­да от­ре­зал ут­ке ла­пу. Гла­за ос­леп­ли от спир­та.

Пьян­ст­во — бу­дет — не бу­дет, это, как дож­дик. От­вет: по­го­да бу­дет су­хой.

Од­на шо­ко­лад­ка съе­ла дру­гую. Ничто не су­ще­ст­ву­ет. Ес­ли су­ще­ст­ву­ет, то не­по­сти­жи­мо, ес­ли по­сти­жи­мо, то не пе­ре­дать дру­го­му.

Та­ня из X. по­яви­лась, ис­чез­ла. Так вре­мя и бе­жит: мы взрос­лей ста­но­вим­ся, ду­хов­но бо­га­че. Но это все­го лишь моя мысль, до ко­то­рой ни­ко­му нет де­ла. И со­гла­си­тесь, что я прав.

Це­лые дни си­дим, как на игол­ках. От­че наш, еже­ли есть! Мы не пер­вые, мы, к со­жа­ле­нию, един­ст­вен­ные.

— По­че­му же я нем, как гроб? -А. С. Гри­бо­е­дов.

По­эт дол­жен пи­сать сти­хи, ху­дож­ник дол­жен пить ал­ко­го­лизм, я ни­ко­му ни­че­го не дол­жен.

Го­ри­зонт, про­ве­дён­ный рез­цом. Ха­о­ти­че­с­кая кон­ст­рук­ция ру­шит­ся в мо­ре. За­крыл гла­за, смо­т­рю, как свер­ка­ют об­лом­ки — в клу­бах искр и во­ды.

Что же мне те­перь в до­ме мо­ём?

О, не­воз­вра­ти­мо всё, что ни есть в све­те!

Вши, спут­ни­ки войн и раз­ру­хи воз­вра­ща­ют­ся из не­бы­тия. На­ро­ды всех стран объ­е­ди­ня­ют­ся, что­бы луч­шие их сы­ны уш­ли в сви­но­па­сы.

— А ещё не­пло­хо зу­ба­ми рвать мя­со каж­до­го по­пав­ше­го в по­ле зре­ния зло­бы.

Бу­дем ку­рить спич­ки. Не­нор­маль­ный, не­ти­пи­че­с­кий, не­со­ци­а­ли­с­ти­че­с­кий, не­ев­рей — в пси­хуш­ку его! Бы­с­т­ро­ра­с­тво­ри­мые ши­пу­чие фор­мы — в ста­кан его!

Су­ка-мать на це­пи, при­ём­ный по­кой. До­ве­сок мяс­ни­ка — два грам­ма в по­дол. Днев­ник — по­вто­ря­ю­щи­е­ся раз­го­во­ры с те­ми, кто му­чил его. Но­вые по­дроб­но­с­ти сна.

Спя­тил с ума, так мне боль­ше нра­вит­ся.

— Кош­мар один. — Один, и не­пре­рыв­ный.

По­весь­те ме­ня на ве­рё­воч­ку, чи­с­тый вес ра­до­с­ти.

Те­лом слаб, ду­хом го­рек, слов на бэ не по­мню, по­яс­ни.

Не­ви­ди­мые жан­дар­мы по­ют во дво­ре. Уп­раж­ня­ют­ся в язы­ке, де­ла­ют из лю­дей зве­рю­шек. Жёл­тая кни­га, бы­тие хи­лых су­ществ.

— Ты ло­жишь­ся спать? — А что еще де­лать при та­ком чёр­ном све­те?

Уш­ла, за­крыв ок­но. По­ме­нял зо­ло­тое коль­цо на горсть се­ре­б­ра. Ду­маю, в даль­ней­шем не все ис­чер­па­но. За­в­т­ра они мо­гут еще чу­до­вищ­нее на­тво­рить дел.

Мя­со + ры­ба = пти­ца. Гусь + гусь = два гу­ся. Ди­кий край — коз­лы. Чем те­бя я огор­чи­ла? — на­зва­ние вод­ки. Кни­га — не че­ло­век. Она не по­ёт, она пла­чет.

Де­нёк рас­по­га­жи­ва­ет­ся. Едет чёр­но-бе­лая со­ба­ка. Ка­кая па­у­ти­на вы­рос­ла, це­лый го­род!

Вы­рос­ли, ста­ли людь­ми. Про­клю­ну­лась трав­ка, да это мы то­же зна­ем. И цве­ты по­мним, и бу­ка­ше­чек, как де­ре­вья на­зы­ва­ют­ся. Од­но пло­хо, ког­да сплю. В нос му­хи и осы за­ле­та­ют.

— И что они там на­хо­дят? Мёд на­хо­дят? — Нет, дрянь вся­кую на­хо­дят.

Не­зна­ко­мая жен­щи­на с си­ни­ми от мо­ро­за гла­за­ми сто­ит, при­сло­нив­шись к стол­бу. Про­еха­ли ти­хо про­зрач­ные боль­шие ри­сун­ки. Не­бо, как лёд, яс­ное. В трех­ли­т­ро­вой бан­ке — дох­лый сус­лик и об­рыв­ки ку­ку­руз­ной бу­ма­ги.— Я те­бе при­нес­ла во­ды. Хо­чешь?

— Пе­сок в гор­ле, хо­чу слад­кой во­ды.


Heartless exercise in the forms, 4

Ле­жу под про­стын­кой раз­ре­зан­ный, как чер­кес. Зи­ма — пло­хое ле­то. Хо­чу уме­реть, ни­че­го не хо­чу, хо­чу уме­реть. Моё же­ла­ние ве­ще­ст­вен­но.

Ска­жешь, что опять не­су бред. За­чем за­гро­мож­дать му­зы­ку? Со­чи­нить со­чи­не­ние, свер­зить­ся с чёр­то­вых троп.

Оно вас лю­би­ла? Оно вас лю­би­ла?

Ца­ра­па­ют кам­ни книг. Оп­лав­лен­ный му­ра­вей скор­чил­ся в ча­шеч­ке све­чи. В крас­ном угол­ке за­пер­та на ключ бе­лая во­ро­на. Ле­на сколь­зит но­гой по во­де впол­не рав­но­душ­но. Ку­роч­ка за­пу­та­лась в ве­рё­воч­ке. Ой, лу­на вы­лу­пи­лась, вся в зе­лё­нень­ких кру­жев­цах.

Са­мых не­сча­ст­ных сре­ди нас, ес­ли ти­хо се­бя ве­дем, не вы­го­ня­ют, а жа­ле­ют и ле­чат. За­крой ок­но, а то вле­тит огонь!

На ве­чер де­ву­шек цеп­лять. По­че­са­ла ко­гот­ком по­пу, утер­ла со­пель­ку, по­пра­ви­ла во­ло­сы.

Зе­лен — не лезь. R-Ман­ту пн., пятн., 13 — 14.

Я ге­ний и хо­чу быть ге­ни­ем!

Хо­чешь — будь. У ме­ня се­го­дня ды­ря­вые но­с­ки, про­шу про­стить.

Как опе­рён­ные риф­мы, па­да­ют во­ро­бьи из гнез­да. По­бро­сав ве­ло­си­пе­ды, маль­чиш­ки пле­щут­ся в ко­ро­вь­ей лу­же. Поп Ва­ня рас­ста­вил в до­рож­ной пы­ли ут­варь церк­ви бо­жи­ей. Поп Ва­ня иг­ра­ет на гар­мо­ни­ке, веч­ном ин­ст­ру­мен­те ра­до­с­ти и бе­зу­мия ми­рян.

Все мы ре­бён­ки пе­ред этим ве­ком.

Лес бе­лый от солн­ца. Лес, в ко­то­ром охо­тит­ся моя вы­дум­ка. И не­за­буд­ка, как си­ний но­со­чек, го­рит.

Се­меч­ки, ли­мо­над. Тяж­ко пьёт­ся ко­рич­не­вый пше­нич­ный са­мо­гон. Слыш­но, как за го­ра­ми идут по­ез­да. Из сло­ман­ной виш­ни те­чет клей. Ку­роч­ки есть, кар­тош­ка, по­ро­сё­нок с ого­ро­да, на зи­му хва­та­ет. Ог­ром­ная ба­ба вя­жет, при­крыв ка­мен­ные ве­ки.

По­ста­вим в но­вел­ле точ­ку и, зе­вая, пе­ре­вер­нём стра­ни­цу.

Пу­с­той шприц в ве­ну. Сер­ная кис­ло­та инъ­е­ци­ро­ва­на в сте­бель не­за­буд­ки.

— Я твои но­жень­ки мы­ла! Вот и то­ва­ри­щи все твои со­бра­лись, а те­бя нет.

Бес­фор­мен­ный то­поль рас­тёт на сво­бо­де. В бо­тин­ки те­чёт гли­на. Ма­ро­дёр­ст­во­ва­ли в сто­ле по­кой­но­го. Скре­поч­ки, кно­поч­ки, всё при­го­дит­ся жи­вым.

Школь­ный ураль­ский учи­тель! Пра­вый кар­ман си­не­го пи­д­жа­ка веч­но ис­пач­кан ме­лом. 30 лет по­эти­че­с­кой де­я­тель­но­с­ти на бла­го рус­ской ли­те­ра­ту­ры.

— Жди ме­ня, я не вер­нусь, — чья строч­ка, де­ти?

Меж­ду боль­шим и ука­за­тель­ным паль­цем лоп­нул кло­пик. Все кон­че­но. Све­тит сол­ныш­ко, я вы­пол­няю граж­дан­ский долг.

— Свеч­ку ку­да? — на ок­но, чтоб ви­дать бы­ло.

Мы по­мним твоё про­шлое. Ес­ли ты по­ве­сишь­ся, ты ни­ког­да не уви­дишь ме­ня. Иг­ра, му­зы­ка, блеск сло­вес — сви­нь­ям.

Бу­дем го­во­рить так: бог со­здал Ада­ма и Еву. Но в то же вре­мя бог дал горь­кое и слад­кое. По­ни­ма­е­те, как ин­те­рес­но, в двух сло­вах: горь­кое и слад­кое. Зна­чит, дол­жен быть ду­рак и дол­жен быть ум­ный. Ес­ли не бу­дет горь­ко, то слад­ко це­ны иметь не бу­дет. Ес­ли не бу­дет слад­ко, то горь­ко це­ны иметь не бу­дет. А ес­ли не бу­дет бед­ных, так не бы­ва­ет. По­то­му что есть горь­ко и слад­ко. Ты дол­жен це­ло­вать ту ру­ку, ко­то­рую не мо­жешь ре­зать.

Шрам, как гу­се­ни­ца на ще­ке. Кни­га и крест. Сло­варь упо­ми­на­ний, а не ча­с­тот­но­с­ти. Яще­ри­цы, ут­ро-ра­нет, мо­к­рая ку­ри­ца, ли­хие дни, ра­ёк, свет­ка-ду­ра, па­ра­зи­ти­че­с­кий об­раз жиз­ни, Па­ра­ске­ва-от­крыт­ка, пе­ту­ши­ное не­бо, кон­фе­та и секс, сет­чат­ка, рус­ский язык, па­ко­ст­ни­цы, мя­со ба­ле­ри­ны, сё­с­т­ры Ка­ра­ма­зо­вы, воз­ду­хо­пла­ва­тель Лем­ке, ес­ли я за­в­т­ра при­еду.

Вы­бро­си­ли, как со­бак, в го­лой сте­пи. В теп­луш­ках у жен­щин ло­па­лись мо­че­вые пу­зы­ри: при муж­чи­нах нель­зя. Рас­ст­ре­ли­ва­ли, вло­жив в ге­ни­та­лии ствол ав­то­ма­та.

Бог на не­бе, на­род на зем­ле, а сы­но­вья ото­мстят.

Жить — не та­кое уж боль­шое сча­с­тье. Уме­реть — не та­кая уж боль­шая тра­ге­дия. Здо­ро­вы ли твои дет­ки, сол­да­тик?

Пер­вый плод до­ста­ёт­ся сви­нье. Рус­ское — вне ре­флек­сий.

Ждать с пу­с­тым ста­ка­ном, ри­суя тень. На пу­с­ты­ре за ав­то­мой­кой и чер­то­по­лох вы­жжен. Же­с­тя­ная кры­ша рас­ка­ле­на. Тон­кий ста­кан­чик, мур­мыш­ки при­лип­ли ко дну. Гос­по­ди, дай бук­ву в рот!

Как раз­мно­жа­ют­ся эти не­сча­ст­ные? Уж не по­сред­ст­вом ли пе­с­ти­ков и ты­чи­нок? По­че­му ты крас­не­ешь от вся­ко­го пу­с­тя­ка?

Гру­зин­ки ста­ре­ют бы­с­т­ро, да и оде­ва­ют­ся бед­но. Иноч­ка из­ме­ни­ла ли­те­ра­ту­ре са­мым по­стыд­ным об­ра­зом, день и ночь со­чи­ня­ет не­боль­шие пье­сы для пи­а­ни­но, сим­фо­нию Ад.

Звёз­ды скло­ня­ют, но не обя­зы­ва­ют. Кто по­сы­ла­ет ге­ни­ев? Сто­ит ли ис­кать встре­чи с чёр­том?

До рас­све­та лет три­с­та. Ве­ки сли­па­ют­ся, хоть спич­ка­ми под­пи­рай.

Чи­лик, ел мя­со щен­ка. Го­ло­ва ни­же плеч. Стою на го­ря­чем кам­не и хо­чу уме­реть. Кла­дет на шею ла­донь:

— Не ду­май так.

Ста­рик.

Ка­зах­стан­ский воз­дух, по­сё­лок Чи­лик, пе­тух на жа­ре­ной ско­во­род­ке. Ско­во­род­ка, жа­рить, пе­тух.

Серд­це ле­са — во­да. Кош­ка, се­рень­кая, мо­ло­дая, лет­няя, за­про­ки­ну­ла мор­ду, со­сет кры­си­ное мо­ло­ко. Кры­са вы­гну­ла спи­ну, у нее да­ли­ан­ские нож­ки. Спра­ши­ваю у кош­ки: по­че­му ты её не ешь?

— А раз­ве их едят? — от­ве­ча­ет кош­ка, — а за­чем? Ты ме­ня кор­мишь. Нас, ко­шек, и так кор­мят.

Кош­ка и кры­са шли ми­мо, од­на под дру­гой, раз­го­ва­ри­ва­ли. Ког­да кон­чи­лась до­ро­га, они про­хо­ди­ли сквозь де­ре­вья, удив­ля­ясь это­му сво­е­му свой­ст­ву.

Июль, дет­ки по­ют о гру­ст­ной птич­ке в тем­ни­це. Му­ра­вьи про­бе­га­ют сво­ей до­рож­кой. Дни рас­цве­та­ют, как но­вые да­мы в филь­мах сла­с­то­люб­ца. Ти­хо и скуч­но, бес.

Ум­ру, по­са­ди­те гряд­ку зем­ля­ни­ки. Она вы­ра­с­тет сла­до­ст­ной, с горь­ко­ва­тым при­вку­сом. Са­ша сде­ла­ет из оль­хи крест. Ба­боч­ки ле­та­ют, улит­ки вы­став­ля­ют рож­ки, во­доч­ка то­го же вку­са.

Не пи­шет­ся — и чёрт с ним. Ни к ка­кой це­ли ты не идешь и ни­ког­да не при­дешь. Не разъ­ять грязь на ра­ду­гу. Не сшить из сви­но­го уш­ка шёл­ко­вый ко­ше­лёк.

Бу­ду­щее то­же про­шлое. Ста­рость, ве­щи-эпи­ку­рей­цы. Во­да не ухо­дит в пе­сок, вче­раш­ний день со мной.

Ах эта мышь-по­дру­га! я тих, вот и она хо­дит все гром­че.

Вы­пил сто­ло­вую лож­ку ви­на. Не из лож­ки, ко­неч­но, обыч­ным об­ра­зом. Кро­вать с пру­жи­на­ми, про­стей­шее чу­ди­ще, мать пы­ли. Ес­ли бы за­в­т­ра про­снуть­ся!

На­се­ко­мое ве­ли­чи­ной с ци­ф­ру 7 на на­руч­ных ча­сах. На­се­ко­мое с про­зрач­ным ру­би­но­вым брю­хом ко­вы­ля­ет под эле­к­т­ри­че­с­кой лам­пой. Пет­ля грюк. Грюк­ну­ла пет­ля.

По­шёл, за­мок на ме­с­те, све­та­ет. Во­ро­на идет, не раз­би­рая до­рог. Ем что по­па­ло.

33 го­да, я ни­что, бог.

За­в­т­рак ико­но­пис­ца: два сы­рых яй­ца, бу­тер­б­род с со­лью и че­ты­ре ста­ка­на вод­ки.

Крас­ный пе­тух ра­зо­ря­ет­ся в сен­тябрь­ском по­ле. Гос­по­ди, вла­ды­ка жи­во­та мо­е­го, дух пра­зд­но­с­ти, уны­ния и лю­бо­на­ча­лия не даждь ми.

Плес­не­ве­ют де­ре­вья. Цвет­ные кар­тин­ки пе­ре­ли­ва­ют­ся в чёр­ном го­ло­гра­фи­че­с­ком про­ст­ран­ст­ве. Обе­ща­ют гро­зу.

Яб­ло­ков, го­во­рят, в этом го­ду мно­го. По­кой, жид­кость, ев­ха­ри­с­тия. По­мо­лим­ся, по­кло­ним­ся уг­лу из­бы.

— Я на­кра­си­лась, при­шла, во­ло­сы хной. А он на­обо­рот го­во­рит: ты не на­кра­си­лась.

Тай­ный цве­ток сти­ха, яр­кий воз­дух про­зы. Со­сед­ка вре­дит, по­са­ди­ла у за­бо­ра ма­ли­ну, и я ос­та­лась без кар­тош­ки.

Льёт дождь, меж­ду бу­лыж­ни­ков пу­зы­рят­ся пу­зы­ри.

— Что здесь на­ри­со­ва­но? — Ко­ро­ва. — Не ко­ро­ва, а те­лё­нок. Что она де­ла­ет? — Жу­ёт цве­ток. — Не жу­ёт, а дер­жит в зу­бах. Во рту. Нуж­но ви­деть зна­че­ние ок­ру­жа­ю­щей вас ри­со­ван­ной ин­фор­ма­ции.

Об­лом­ки фа­ян­со­вой ра­ко­ви­ны, го­ло­ва ры­жей кук­лы, пол­ная во­ды. Оди­но­ко, не но­во.

Квар­це­вый ста­кан в пе­ре­бин­то­ван­ных паль­цах гвоз­диль­щи­ка. Пей, ра­бот­ник по­лу­ноч­ный, не бей мо­лот­ком в мо­ло­ко!

Жел­ток рас­ко­лот. Сплю в раз­би­той по­су­де. Ры­ба по­ёт на вет­ке.

По­эма Пуш­ки­на не яв­ля­ет­ся опи­са­ни­ем па­мят­ни­ка как та­ко­во­го. Слиш­ком мно­го сме­юсь.

Го­во­ря о гре­хе, не сле­ду­ет на­зы­вать дру­гих со­уча­ст­ни­ков гре­ха. Вос­пи­ты­вай ду­шу, тяг­чай­шим гре­хом счи­тая по­ло­вин­ча­тость, мак­си­ма­лизм до­б­ро­де­те­лью, тра­ги­че­с­кое ми­ро­со­зер­ца­ние — выс­шей до­бле­с­тью серд­ца.

И кот спил­ся, и при­ятель его. Не хо­чешь ли быть взме­те­лен? Ка­кую книж­ку вы сей­час чи­та­е­те?

— Пло­хую. — Не чи­тай­те пло­хие книж­ки.

Солн­це в три кра­с­ки. Шпа­лы. Чёр­точ­ка от­ца — апп­ли­ка­ция на зе­лё­ной по­ло­с­ке тай­ги. Ме­ня та­щат за ру­ку, я ору.

Сте­па­на Ра­зи­на каз­ни­ли. Ка­кие сво­ло­чи! убить жи­во­го че­ло­ве­ка.

В сво­бод­ное вре­мя за­ни­май­ся по­лез­ным де­лом: чте­ни­ем, тех­ни­кой, ху­до­же­ст­вен­ным твор­че­ст­вом, раз­ны­ми иг­ра­ми. Нрав­ст­вен­но всё, что жи­во...

— Ты за­тк­нёшь­ся ког­да-ни­будь, на­ко­нец?

Пре­крас­ное ис­тин­но. С пла­ном ГО­ЭЛ­РО воз­рос­ла тех­ни­ка сти­ха, но ис­чез­ла мол­ни­е­нос­ность. Пи­рож­ки про­да­ны, и бог от­вер­нул­ся от нас.

Хлоп­ну­ла ка­лит­ка: ве­тер или че­ло­век с ру­жь­ём? Со­слю­няв­ли­ваю с ла­до­ни твоё имя, что­бы ни­кто не уз­нал. Хо­ро­шо, ког­да ес­ли жив и уме­ешь за­ва­ри­вать чай.

Ку­да кош­ка про­кля­тая за­про­па­с­ти­лась?

Ко­нец раз­го­во­ра, се­рый снег по­шёл.

Опа­дут на де­ре­вь­ях цве­ты, ар­ле­ки­ны, гир­лян­ды. Тре­тий ря­дом из­ме­нит струк­ту­ру и се­ман­ти­ку двух пер­вых. Не Си­зиф, а го­лод­ный и злой Хри­с­тос лег­ко идёт по ос­т­рым ка­меш­кам Обе­то­ван­ной зем­ли.

Не­ис­тов­ст­вую в крас­ной, как мя­со, ру­ба­хе: кто жил из вас? Хва­тит сле­дить за каж­дым мо­им дви­же­ни­ем! не­воз­мож­но, не­воз­мож­но!

Оку­наю го­луб­ку в бен­зин и за­со­вы­ваю в во­рох бу­маг, чтоб сжечь и стол, и дом.

Жёл­тый ян­варь, зе­лё­ная ро­за ши­зо­фре­нии. Тём­ный ка­мень ви­на, му­зы­каль­ная кук­ла.

По­ка на ва­шем не­бо­с­кло­не шла ти­хая воз­ня, то­пил печ­ку и ду­мал о вто­рых ра­мах. Ра­бо­тал на фа­б­ри­ке иг­ру­шек. Спал, как утё­нок, с тряп­кой на го­ло­ве. Пла­тил гар­мо­ни­с­ту и по­нял, как ус­т­ро­ен мир и ка­кие лю­ди нас съе­да­ют. В дет­ст­ве очень нра­ви­лось сти­хо­тво­ре­ние про бать­ку Па­на­са, ко­то­рый из ле­су смо­т­рел, но не вы­шел, ког­да его де­тей стре­ля­ли.

Впро­чем, гов­но он был, а не отец.

По в чуд­ном са­ду. Шиш­ко­ва­тые жё­ны ля­гу­шек, как в сказ­ках ги­д­ро­мет­цен­т­ра. Хо­жу по дво­ру го­лым, буд­то бу­ду жить веч­но.

— Хри­с­тос вос­кре­се! — И фант вос­кре­са­ет, ес­ли у кош­ки есть на­ст­ро­е­ние иг­рать.

Нель­зя: лоб­за­ние соб­ст­вен­ных паль­чи­ков, как по­сле ва­ре­нья. По­ш­ли­те убий­цу на ко­с­ты­лях зла. Я не­на­ви­жу звук сце­жи­ва­е­мо­го мо­ло­ка! Я не хо­чу спать с её те­лом!

Гос­подь бы при­брал.

День мой да бу­дет в тру­дах и мо­лит­вах. А за ро­щей, как и в ро­ще, ни­ко­го нет.

Ки­тай­ский бол­ван­чик бол­та­ет­ся, губ­ная по­ма­да, трю­мо.

— Ты ме­ня на­кор­мишь чем-ни­будь? — Я не знаю, чем на­кор­мить се­бя соб­ст­вен­ную.

Яви­лась та­тар­ка. Том­ная, как ста­ту­эт­ка, том­ная и же­с­то­кая. Мё­дом не кор­ми, дай ля­гуш­ку раз­ре­зать. Есть ли у неё вну­т­ри жизнь?


Heartless exercise in the forms, 5

Зер­ка­ло раз­ма­лё­ва­но губ­ной по­ма­дой.

Ядо­ви­тых птиц не бы­ва­ет!

Бы­ва­ет!

Что у вас, то бы­ва­ет, то не бы­ва­ет?

Прыг­нул в лод­ку, ед­ва не хлеб­нув во­ды. Сто­ит ли ис­кать встре­чи с чёр­том? Кто по­сы­ла­ет ге­ни­ев?

Ви­ла­ми по во­де.

Я на­пра­вил свой челн пря­мо в гор­ло Цюй­ань.

Я не знаю за­ко­нов, ни цер­ков­ных, ни го­су­дар­ст­вен­ных. Ука­зы, дей­ст­вия пра­ви­тель­ст­ва, ме­ст­ные рас­по­ря­же­ния, всё это хоть и слиш­ком важ­ные фак­ты, но в пред­по­ла­га­е­мом из­да­нии та­ко­го ро­да ин­фор­ма­цию мож­но сов­сем опу­с­тить.

Под­снеж­ник, свер­ка­ю­щий по­сле дож­дя. Ху­ли­ган за уголь­ным са­ра­ем рас­стег­нул шта­ны и по­ка­зы­ва­ет мо­ей бе­ло­бры­сой лю­бо­ви страш­ную, крас­ную в жёл­тых хло­пь­ях го­ло­ву чер­вя­ка.

Зо­ло­той век, де­сять дён на всю жизнь. Стран­ные, ис­пу­ган­ные мгно­ве­ния, чер­ная ру­баш­ка свек­лы.

Я — шар, от­ра­жа­ю­щий, ты — фал­лос пло­до­ро­дия из хлеб­но­го мя­ки­ша, Аф­ро­ди­та — ха­ме­ле­он пе­ред зер­ка­лом.

Пред­ставь се­бе судь­бу той де­воч­ки с алень­ким цве­точ­ком, ес­ли бы ди­но­завр не стал прин­цем. Вид и смрад кор­ча­ще­го­ся у ног чу­до­ви­ща — в лю­бов­ных су­до­ро­гах.

Ночь свет­лая, шёл­ко­вый путь. Фа­б­рич­ный дым от­ра­жа­ет­ся в жёл­том зер­ка­ле ме­ся­ца. На ни­ке­ли­ро­ван­ных цыр­лах хо­дят ча­сы. Две кош­ки, усы в па­у­ти­не, за­иг­ра­лись с су­хою бо­жь­ей ко­ров­кой.

А ку­да уле­та­ет не­бо? Где деф? Где грань меж­ду жиз­нью и ис­кус­ст­вом, ис­кус­ст­вом и не­бом, не­бом и на­шей ду­шой?

Сол­да­ты слы­шат ше­лест ри­со­вых ко­ло­сь­ев. Над Фор­ш­тад­том си­я­ют ут­рен­ни­ки. Из М вы­шла де­вуш­ка лет 19-ти.

О, оду­ван­чи­ки — сжечь!

Она! — во­пи­ю­щая ра­дость из мя­са, ды­ма и све­та. Она, она за­ни­ма­ет всё моё со­зна­ние, и неж­ность к ней, и му­хи.

Бро­шен­ный иди­о­тик су­чит но­га­ми, сжам­ки­вая кле­ён­ку. Двор­цо­вый мост раз­ве­дён, гроб с му­зы­кой ка­тит­ся вниз по во­де.

Кто ви­но­ват? — Я.

Что де­лать? — Жить.

За­чем? — Ни­за­чем.

Жить, выть, быть! Жить, рас­сма­т­ри­вать мир как пля­с­ку свя­то­го Вит­та. Жить, маль­чи­ков от вой­ны за­го­ва­ри­вать. Жить, ис­соп­ли­вить­ся, пла­кать, от­ню­хать­ся, его­рить, вы­пи­хи­вать, гнать.

Мед­ная ко­пей­ка на мед­ной та­рел­ке. Бли­с­та­ет зрак с кра­пин­кой. Как ты ду­ма­ешь, что бу­дет по­сле смер­ти? Я ду­маю, что по­сле смер­ти все-та­ки бу­дет смерть.

Око Лу­ны — мо­ло­ко. Пять ко­тов съе­ха­ло по ком­му­наль­ной ле­ст­ни­це. Ра­зо­рвать пол­ночь и вполз­ти в эту щель, под­жав хвост.

От­кры­тый мир, ма­ма.

Что страсть? — глу­пая ис­то­рия. Бо­же­ст­вен­ные но­с­ки су­шат­ся на про­стой ба­та­рее. В об­мен на го­ро­хо­вый суп­чик тре­бу­ют твою бес­смерт­ную ду­шу.

— Ско­рее! — виз­жит Аня.

Ут­ро и ве­чер, же­лез­ный об­руч, раз­ные вре­ме­на го­да.

Снег, и ни­чьих ша­гов на нем. Не идут еще, как хо­ро­шо! Те­тя Рая тря­сет крас­ным по­ло­ви­ком, по­то­му что по­ло­вик крас­ный. В ку­рят­ни­ке со­сед­ские де­ти ле­чат ле­бе­дя, ко­то­ро­го по­рва­ла со­ба­ка. Вур­да­лак об­ли­зы­ва­ет взгля­дом кро­ва­вые ко­ле­са. Кто его сю­да под­пу­с­тил?

Ре­а­ли­с­ти­че­с­кая книж­ка. За­ра­ба­ты­ваю на хлеб, пи­шу — чи­та­ет весь свет.

Жен­щи­ны пи­шут ши­ро­ки­ми пла­кат­ны­ми пе­рь­я­ми: крас­ным, зе­лё­ным, жёл­тым.

На март — но­вые сказ­ки. Цар­ской вод­кой вы­тра­вить в се­бе все чув­ст­ва к жи­вым су­ще­ст­вам. За­тк­нуть глот­ку об­лом­ком ржа­вой тру­бы, кро­шить и ло­мать там, не ус­та­вая.

По­лу­об­мо­роч­ный об­раз жиз­ни. Дра­ма в двух яв­ле­ни­ях с эпи­гра­фом и эпи­та­фи­ей. На­тюр­морт с но­гот­ка­ми и ра­ка­ми. Жен­щи­на в сталь­ном брас­ле­те, слу­га с же­лез­ным ру­жь­ем.

Бы­ва­ют ли книж­ки без на­ча­ла и кон­ца? Есть ли связь меж­ду гу­лом зем­ли, пу­зы­ря­ми её и тем, что вдруг бли­с­та­ло в выс­ших про­яв­ле­ни­ях её ге­ния. Че­му ве­рить, встре­тив че­ло­ве­ка по­сре­ди не­зна­ко­мых до­рог?

Быть мо­жет, эта во­ро­на ви­де­ла Пуш­ки­на. Тро­га­тель­но, что вы так не ос­ве­дом­ле­ны в де­лах лю­дей.

Ис­те­ка­ет вре­меч­ко, как яй­цо. Как го­во­ри­ла од­на до­б­ро­по­ря­доч­ная де­вуш­ка, дерь­мо мож­но хле­бать и не от­хо­дя от та­рел­ки.

— Я вам боль­шой пи­рог ис­пе­ку, на всю Моск­ву, с мё­дом и ку­ра­гой.

Пре­кра­сен волк, ко­то­рый гры­зёт те­бе гор­ло. Она! — та­кая кро­ва­вая, све­жая.

Не бес­по­кой­ся, будь сча­ст­лив. Ес­ли боль­ше не­чем уди­вить де­вуш­ку, уди­ви её оп­ле­у­хой. Де­вуш­ка по­пла­чет — мень­ше по­пи­са­ет.

Ус­т­ро­ил­ся ра­бо­тать. Стал по­чи­ты­вать «Вой­ну и мир», и всё по­ш­ло по­ти­хонь­ку. По­хмель­ные жа­бы ве­ре­щат в ве­чер­нем пру­ду. На дождь но­ют но­ги, и но­сом идёт кровь.

По­зна­комь­тесь: это моя быв­шая же­на, это моя быв­шая лю­бов­ни­ца. Од­на не­пред­ска­зу­е­ма в сво­ей под­ло­с­ти, дру­гая — в до­б­ро­де­те­ли.

Не­ве­с­та Бу­ша — тря­поч­ка.

В мо­на­с­ты­ре раз­ме­с­ти­лась пси­хи­а­т­ри­че­с­кая боль­ни­ца для офи­це­ров. 37 пси­хов се­ли в кру­жок. От­тя­ну­тая на жи­во­те ко­жа от­се­ка­ет­ся взма­хом от­то­чен­ной алю­ми­ни­е­вой лож­ки. Чи­с­тый понт, ра­на по­лу­ча­ет­ся рва­ной, но жиз­нен­но важ­ных ор­га­нов не за­тра­ги­ва­ет.

— Тук-тук-тук, это де­вуш­ка при­шёл.

За­ст­ре­лил­ся пол­ков­ник в от­став­ке. Ос­та­вил за­пи­с­ку: «Я во­е­вал не за эту Ро­ди­ну».

Учи­тель­ни­ца рус­ско­го язы­ка про­да­ет ху­до­же­ст­вен­ное опи­са­ние сво­ей пер­вой но­чи.

Су­ри­нам­ский хру­щик ест киш­миш.

Пре­зи­дент го­во­рит: сво­бо­да! и во рту у не­го всё — пах­нет.

Убил сы­нок ста­руш­ку-по­гре­муш­ку, дав­но хо­тел. За­ка­тал в ко­вер и вы­вез на клад­би­ще.

Пой­мёт ли нас на­род?

Вме­с­то каж­до­го из этих мож­но о Каф­ке или Пру­с­те.

По­ехал в Пе­тер­бург. Вы­шел в Ель­це пив­ка по­пить. Же­нил­ся на доч­ке на­чаль­ни­ка стан­ции, ро­дил ше­с­те­рых де­тей. Во вре­мя вой­ны пу­с­тил под от­кос не­мец­кий по­езд. По­ве­си­ли на ча­сах, на том же вок­за­ле.

Мы пе­ре­еха­ли в про­стор­ный са­рай. Плуг се­я­те­ля про­шел по по­лю, где бы­ли око­пы и дым.

Лу­на объ­е­лась апель­си­нов. Ло­шадь шла в баш­мач­ках. Дед ро­жал ёл­ку. Это бы­ло дав­но, ког­да те­бя ещё не бы­ло.

— Ме­ня все­гда бы­ло!

По­мню дом, в ко­то­ром ро­дил­ся. Про­шлое, транс­па­рант для пись­ма на не­ли­но­ван­ной бу­ма­ге, крас­ный столб с че­ре­пом и стре­лой: не под­хо­ди, убь­ёт!

Ав­густ, ни но­чи ни дня. Цве­тёт ам­б­ро­зия. Об­ла­ка под­ма­ле­ва­ны алым. Раз­бе­ру ли свой по­черк че­рез три­с­та лет?

Чёр­ный лес. Огонь в до­ме твор­ца. Рас­ка­лив клей­мо, бог ме­тит не­вин­ную шель­му.

— По­дой­ди-ка, — свет кач­нул­ся в мою сто­ро­ну.

Зверь — это эпос. Не­зри­мые лу­чи, во­да.

Не­бо, оно и есть, а и нет. Ты умер, веч­но ты при­тво­ря­ешь­ся, сказ­ки твои про са­ла­ман­д­ру, про яще­ри­цу.

— Я ско­ро, тот­час, яг­не­нок, я!

Столь­ко и волк не мо­жет прой­ти. Ты не по­вто­ря­ла столь­ко раз своё имя, сколь­ко дней я шёл к те­бе.

Язык — сред­ст­во или кровь? Ска­жешь ли ты: воз­ле ме­ня?

Си­роп из пло­дов ши­пов­ни­ка. Пья­ни­ца, се­го­дня уж пят­ни­ца! Ни­щен­ская зар­пла­та, со­се­ди — жло­бьё, тра­ге­дия ми­ли­та­риз­ма. За очи ту­ман­ные, за меч утр!

Ку­пим вер­то­лёт­ное вре­мя, и ес­ли в об­ла­ках по­явит­ся ещё один пре­крас­ный си­лу­эт, в этом не бу­дет ни­че­го ужас­но­го. Го­род, ко­раб­ли­ки, плат­фор­мы, ан­ге­лы, ци­с­тер­ны, це­мен­то­во­зы. По­ка не опу­с­тит­ся уже на­сто­я­щая ночь.

Ночь, аб­со­лют­ная ци­ф­ра.

Рвёт ме­ня в чи­с­тое по­ле, в си­ние не­за­буд­ки. Во­ды! на­лей­те во­ды, конь идет уби­вать! О друг, на­ли­ва­ю­щий мне пол­бо­ка­ла, пол-Бай­ка­ла, друг мой, об­раз се­вер­ных на­ших ве­сен­них пол­дней!

А до­с­ка­чет ли тот ка­зак до Па­ри­жу? Икс си­ним ка­ран­да­шом.

Что улит­ки? не­до­раз­ви­тые ро­га изо­би­лия. Страх лю­дям ска­зать.

Нит­ка вьёт­ся толь­ко от уже на­пи­сан­но­го сло­ва. По ком­на­те хо­дят лю­ди, ко­то­рые в лю­бую ми­ну­ту мо­гут ткнуть ме­ня чем по­па­ло. Удаст­ся ли вы­дать их за ми­с­ти­фи­ка­цию?

Пря­чусь в кро­вать, бе­гу к ок­ну.

— Не бу­дешь слу­шать­ся, кош­кам от­дам.

Не от­даст, толь­ко пу­га­ет.

Возь­ми­те ме­ня от­сю­да, у ме­ня все дум­ки с ва­ми, так со­ску­чи­лась, что сил нет.

Од­наж­ды иг­ра­ли в мо­к­рую ку­ри­цу. Сда­ви­ло гор­ло: смерть! Крас­ный бес влез на дев­ку. Он ве­ли­чал се­бя оди­но­ким, не­сча­ст­ным, но все­гда под­тя­ну­тым, а её — Аэ­ли­той и све­том да­лё­ких звезд.

Так все­гда чув­ст­ву­ешь се­бя, ког­да бо­ле­ешь — вы­ше всех.

Ва­си­ль­ев­ский ос­т­ров, но­ябрь, ид­ти хо­лод­но. Ог­ни и уда­ры рва­ным же­лез­ным ли­с­том.

Де­воч­ка ры­жая, как ёлоч­ка. Трёт ве­ки, при­пух­шие от сна. Под­ни­ма­ет про­зрач­ную ру­ку. И вме­с­то ли­ца — ма­с­ка свар­щи­ка, про­резь с чёр­ным стек­лом, что­бы смо­т­реть в огонь.

Т.е., ска­жем гром­ко, изо­рван­ные дни. Ка­ша с гла­за­ми — не­ви­даль, а твое на­блю­де­ние на­счет ва­ре­ных яиц и во­все не­спра­вед­ли­во.

Две ос­та­нов­ки на­ле­во, а там уже ко­нец. На­да­вил на гла­за: ме­ре­щат­ся ос­ле­пи­тель­ные об­ла­ка, уты­кан­ные кре­с­та­ми.

Бо­жий сон! мо­к­рое пят­но губ на по­душ­ке. Став­ни за­кры­ты. Вче­ра в это же вре­мя на­чи­на­лась суб­бо­та. С ут­ра слег­ка рас­те­рян­ная: но­вый де­нёк?

Так я пе­ре­стал быть бо­гом: же­нил­ся, ро­дил де­ток, пил и ра­бо­тал. Я пол­но­цен­ный че­ло­век, я нор­маль­ный че­ло­век, я ху­же ско­та. Но ко­му ин­те­рес­но, из ка­ко­го гон­до­на кто вы­шел?

За­пом­ни по-рус­ски: че­ло­ве­ки — па­мят­ни­ки п.ак­там. Сча­с­тье — мать, сча­с­тье — ма­че­ха, сча­с­тье — бе­ше­ный волк. Ког­да стра­на уби­ва­ет сво­их ге­ро­ев, она на­зы­ва­ет се­бя Ро­ди­ной.

Од­наж­ды па­па пой­мал в тру­сы круг­лую рыб­ку. Я смо­т­рел, как она жи­вёт и пры­га­ет: как мы, в тра­ве и на солн­це. Но ры­бы не жи­вут в тра­ве. Я очень уди­вил­ся, ког­да вы­сох­ла ее ко­жа и рыб­ка за­мер­ла.

Пе­ред чем тре­пе­щет твоя ду­ша? Где на­хо­дишь сил ид­ти по­сле смер­ти?

Пол­тин­ник пе­ре­вёр­нут, год стёрт. Цве­тут аб­ри­ко­сы, мо­к­рый снег за­ме­та­ет са­ды.

Ес­ли ты ищешь ме­ня, зна­чит, не вы­рос­ло ещё ко­пы­то и ры­ло не по­кры­лось шер­стью. Зна­чит, я жив и пра­зд­ную пра­зд­ник: лёг­ко­го ис­ку­са, прон­зи­тель­ной жа­ло­с­ти, пер­вой кро­ви.

Где вре­мя? Вон, бе­жит.

— О, ко­нец вре­ме­ни!

Дра­ко­ны ко­вы­ря­ют­ся в же­ле­зо­ло­ме тан­ков. Свя­щен­ная обе­зь­я­на пры­га­ет в жёл­том сне­гу.

Не знаю, в дру­гой час, в дру­гом на­ст­ро­е­нии фи­зи­ки я мог бы ска­зать и дру­гое, но гре­шен и слаб мой язык в эти вре­ме­на те­ла.

Как лег­ко жить по­сре­ди ле­та, по­сле ста­ка­на ви­на с го­ло­ду­хи, без раз­го­во­ра с же­ной! Ле­на кри­вым ме­чом раз­го­ня­ет стай­ку ка­пу­ст­ниц. По дев­ст­вен­но­му мо­рю идут ме­ха­ни­че­с­кие по­дел­ки Ле­о­нар­до. Гри­фель раз­дав­лен в шар­ни­рах, и не скри­пят.

— Что ты пи­шешь? — Пи­шу, я пи­са­тель. — А кто на­пи­сал, что ты пи­са­тель? Ты как сле­пой с за­кры­ты­ми гла­за­ми.

Сле­за в го­ло­се. Эм­пе­докл в кра­те­ре Эт­ны. Го­во­ри и ни­че­го не бой­ся. Смо­т­ри на ме­ня, по­ка не за­сле­зят­ся гла­за.

Атом­ная лод­ка по­то­ну­ла, фо­бо­сы по­те­ря­ли в ок­ре­ст­но­с­тях Мар­са, гру­зи­ны ба­с­ту­ют. Во­ро­ны из пе­ны ле­тят, вол­ну­ют­ся во­до­рос­ли, и на­дви­га­ет­ся шторм.

Что за ка­пи­тал — не­за­пач­кан­ное пе­ро?


Heartless exercise in the forms, 6

Днём по­ры­вы до 15 ме­т­ров в се­кун­ду. Мы вол­ки и птич­ки: по­ра, брат, по­ра!

Ста­ру­ха, ху­дое ко­ры­то.

— Мы все од­на се­мья. — А вы, ко­неч­но, моя ма­ма. — Не дер­зи­те!

Рас­те­ния и на­се­ко­мые пол­зут по чай­но­му ат­ла­су мо­их же­ла­ний. Она — цар­ст­вен­на во сне и пря­ма. В си­я­нье и сла­ве гра­фи­та — она, аб­со­лют­ное зло. Я не знаю, что та­кое лю­бовь, но я хо­тел бы ос­тать­ся вдво­ём.

Це­ло­вать и рвать ког­тя­ми пле­чо. Гос­по­ди, что не лю­бят, то­го не едят.

Си­няя пти­ца пьет крас­ную во­ду серд­ца. Меж­ду на­ми все кон­че­но. Меж­ду на­ми спит пёс.

Пыт­ка — это скуч­но. Жизнь ко­рот­ка, от­нять не ус­пе­ют. Че­ст­но сте­лю про­стын­ку и сле­жу, что­бы на се­ре­дин­ке ос­та­ва­лось имен­но два со­бе­роч­ка.

Лю­бовь Пе­т­ров­на: — Иду в лес, а оде­ко­лон, су­ка, во­ня­ет.

Аню­ти­ны глаз­ки про­да­ют­ся вме­с­те с ку­с­ком зем­ли. За­щит­ные флаж­ки от­пу­ги­ва­ют жи­вот­ных от рас­те­ний.

Я изо­б­рёл то­мат­ный суп с кол­ба­сой. Он про­да­ет­ся в бан­ках по 3 дол­ла­ра и 2 цен­та. Ког­да в Аме­ри­ке у ме­ня спра­ши­ва­ют день­ги, при­чем лю­ди с бо­лее сы­той мор­дой, чем у ме­ня, я от­ве­чаю: ай эм бро­укн, я опу­с­то­шён.

А вче­ра к нам при­ле­та­ли ва­ши по­эти­че­с­кие во­ро­ны. Совcем как в учеб­ни­ке. Что­бы на­пить­ся, они со­би­ра­ли раз­но­цвет­ные кам­ни и бро­са­ли в бу­тыл­ку с во­дой.

Яко­бы су­мас­ше­ст­вие, сто­ли­ца кал­ли­гра­фии, Оре­деж. Хруст ули­ток под баш­ма­ка­ми.

Рас­ска­зы­ваю Ми­ше, как кош­ка пой­ма­ла мыш­ку. Хо­ро­ший рас­сказ, до­стой­ный пе­ра Бо­мар­ше.

Баб­ка у реч­ки. Ко­сич­ки, как у языч­ни­цы, пе­ре­вя­зан­ная урод­ли­во грудь. В ба­г­рец и зо­ло­то — кто лес оде­вал? Пуш­кин?

Хо­дил 2 км бо­си­ком, со­би­рал яго­ды. Ви­дел зай­чи­ка, а на бо­ло­те — оран­же­вую мо­рош­ку. Со­би­рать — мно­го не на­со­би­ра­ешь. Так, по­ла­ко­мить­ся.

— Что лю­бить?

Дву­сти­шия жиз­ни. При­ду­мы­вай сам.

Один мой зна­ко­мый пи­сал сти­хи и ис­кал при­зна­ния. Од­наж­ды ста­рая фи­ло­ло­ги­ня ска­за­ла ему: хо­ро­шо-хо­ро­шо. Он вы­шел из до­ма и, сча­ст­ли­вый, по­пал под гру­зо­вик.

Де­рев­ня ти­хая, как пси­хом на­ри­со­ван­ная. Скот­ник по пьян­ке из­бил то­ва­ри­ща, скот­ни­ка. Тёт­ки ры­щут ма­ли­ну на клад­би­ще. С лод­ки бро­си­ли якорь. От ме­с­та бро­са­ния яко­ря по­ш­ли вол­ны.

Про­шло­год­ний ко­мар в меж­ду­ра­мье. В же­с­тя­ных пря­нич­ных фор­мах ока­ме­не­ла соль.

Ког­да все уш­ли на ра­бо­ту, я от­вер­нул­ся к стен­ке и за­пла­кал, вдруг до­га­дав­шись, что все уми­ра­ют, и я то­же ум­ру.

Пут­ник идет по од­ной до­ро­ге в раз­ные сто­ро­ны от се­бя. Ра­до­ст­ные лю­ди рвут­ся в три мо­их ок­на, каж­дый — с пра­вом на сча­с­тье. Зер­ка­ло за­на­ве­ше­но крас­ной тряп­кой.

— Но­гу от­ре­за­ли, я не смог про­чи­тать ва­шу кни­гу. — Не гла­за же. — Же­с­то­кий вы че­ло­век.

Отец ото­рвал мне пу­го­ви­цу, и мы уе­ха­ли.

В честь ко­го ук­ра­ша­ют про­спект зо­ло­ты­ми ша­ра­ми? За­чем во­круг го­ро­да стро­ят стек­лян­ный за­бор?

— За­чем эру­ди­ция? — Что­бы раз­го­ва­ри­вать. — А за­чем мне с то­бой раз­го­ва­ри­вать?

Тре­тий ду­рак на­ря­дил­ся в алое и за­орал зо­рю.

По­друж­ки при­ле­те­ли на шёл­ко­вых кры­ль­ях вос­по­ми­на­ний, в бу­маж­ных юб­ках, кар­тон­ных ко­ро­нах. Я по­ст­рою зо­ло­той дво­рец, и они бу­дут есть зо­ло­ты­ми лож­ка­ми.

По­сто­рон­ний, не­раз­бе­ри­ха, чи­рок-сви­с­ту­нок, об­ла­ко или пей­за­жик. По­тро­гай щё­ку эти­ми по­ле­вы­ми цве­точ­ка­ми. Они, как ма­ма, неж­ные.

Про­лив очер­нён бе­рёз­ка­ми. Скри­пит птич­ка. Бе­га­ют жу­ки, про­ми­ная ла­па­ми во­ду. Же­ла­ни­ем жен­щи­ны, и пьян­ст­вом, и ли­те­ра­ту­рой дви­жет не ин­те­рес к жиз­ни, а по­те­ря ин­те­ре­са к ней, пу­с­то­та, в ко­то­рую нуж­но что-то на­лить.

Вод­ка, сны чуд­ные, я царь и сво­бо­да!

Юная пти­ца! и снег за­по­ро­шит её.

Уби­ты и за­вер­ше­ны де­ла тех, в чей бес­смерт­ный ряд, вы­во­ра­чи­ва­ясь, до­би­ва­ясь, как дев­ку, се­бя, я так меч­тал. В раз­ру­хе и ха­о­се дня уж сен­тябрь­ская му­ха зву­чит. Мы воз­вра­ща­ем­ся, Бу­эн­дия в де­ре­вень­ку Ма­ча­до, до­ро­ги в Рим и сле­зы в Моск­ву.

Рож­де­ние и смерть — ша­ги не тво­ей во­ли. Heartless exercise in the forms.

Ли­шён­ные сер­деч­но­с­ти уп­раж­не­ния. Зверь ле­жит на лов­це.

Ни­кто не спро­сит, а сам не ска­жешь. Го­ло­ва ва­лит­ся с ног, с той сто­ро­ны кто-то иг­ра­ет чёр­ны­ми. Очень жаль, что я не ус­пел на­тол­кать в те­бя тре­бу­е­мой пи­щи.

— Да­ле­ко ли на­ша до­ро­га? — До этих крас­ных ещё об­ла­ков.

Пер­вая строч­ка, пер­вая ци­ф­ра, вер­ная ги­бель.

Кош­ка сли­зы­ва­ет Д. Вос­кли­ца­тель­ный знак от­кле­и­ва­ет­ся от ли­с­та. Ещё не ждёт нас бес­ко­неч­ность про­снув­ших­ся вдво­ём утр, а за зе­лё­ной за­на­ве­с­кой ме­ня­ют по­го­ду и вой­ны.

 


Книга людей, 1

Ген­на­дий Ай­ги. I. Жиз­не­смерть

как жить? да шку­рой на ба­за­ре тор­го­вать

сво­ею

зо­ло­той

Гер­ни­ка

Я го­во­рю по­то­му, что я есть. Я го­во­рю для то­го, что­бы ска­зать: я еще жив. В мо­ем по­ло­же­нии нель­зя со­зда­вать Гер­ни­ку. Гер­ни­ка за­ка­зы­ва­ет­ся са­ма со­бой. Со­зда­вать Гер­ни­ку в мо­ем со­сто­я­нии бы­ло бы бре­дом, ди­ко­с­тью, су­мас­ше­ст­ви­ем. Ни Пуш­кин, ни Дан­те ра­ди про­по­ве­ди мне не нуж­ны. Но они мне нуж­ны по­то­му, что по­ка­зы­ва­ют вы­со­ту на­ка­ла сло­ва че­ло­ве­че­с­ко­го, са­мой жиз­ни. Вот — вы­со­та на­ка­ла! И я мо­гу со­при­кос­нуть­ся, быть со­при­ча­ст­ным это­му на­ка­лу. Он ме­ня дер­жит и не да­ет сда­вать­ся в жиз­ни. Он да­ет чув­ст­во вы­со­кой, боль­шой се­рь­ез­но­с­ти су­ще­ст­во­ва­ния.

Ес­ли че­ло­век взры­ва­ет­ся до ка­ких-то мощ­ных вы­сот в ре­ли­ги­оз­ном от­но­ше­нии по­эзии… Это ред­ко бы­ва­

ет, и это — сов­сем дру­гое де­ло. Так в Тют­че­ве ино­гда про­ис­хо­дит. Но и это — не про­по­вед­ни­че­ст­во, а то­же что-то дру­гое.

Шаг

В кре­с­ть­ян­ской из­бе ов­цы — что они де­ла­ют — яг­нят­ся или те­лят­ся? У них яг­ня­та по­яв­ля­ют­ся по­че­му-то зи­мой. Зи­мой по­яв­ля­ют­ся яг­ня­та, их вно­сят в дом, ска­жем — ут­ром. К ве­че­ру они на­чи­на­ют пры­гать и бо­дать­ся. А че­ло­век, на­при­мер, или дру­гие су­ще­ст­ва не­ко­то­рые, очень дол­го, очень дол­го учат­ся, что­бы встать на но­ги и сде­лать шаг.

Есть не­ко­то­рые по­эты, ко­то­рые рож­да­ют­ся в го­то­вом ви­де. И за­ме­ча­тель­ные по­эты. Я на­пи­сал очень мно­го че­пу­хи, очень мно­го бы­ло за­блуж­де­ний, преж­де чем по­нял: это — мое. Это от­ча­ян­ное чув­ст­во, что что-то вну­т­ри есть, а язы­ка для это­го нет. Мне бы­ло 19-20 лет, ког­да я стал вдруг до­га­ды­вать­ся, где я дол­жен ис­кать и что ис­кать. Это бы­ло очень по­зд­но.

Мой отец сель­ский учи­тель, один из пер­вых чу­ваш­ских пе­ре­вод­чи­ков Пуш­ки­на. Я вы­рос сре­ди книг. И пер­вое, что я во­об­ще в дет­ст­ве слы­шал, отец на­пе­вал «Бу­ря мглою не­бо кро­ет» на чу­ваш­ском язы­ке. И на рус­ском язы­ке.

Пер­вое сти­хо­тво­ре­ние.

Это бы­ло смеш­но, по­то­му что это бы­ло не сти­хо­тво­ре­ние, а рас­сказ. О том, что мы с ма­мой бы­ли в ле­су, и что все де­ре­вья уже по­жел­те­ли, и са­мое мощ­ное де­ре­во сто­я­ло еще в ли­с­ть­ях, гряз­но-жел­тых, ме­ня это по­ра­зи­ло, и это был дуб. О сво­ем удив­ле­нии, по­че­му же этот дуб сто­ит, че­го он ждет и по­че­му это про­ис­хо­дит, был мой рас­сказ. Отец ска­зал: ты, ви­ди­мо, бу­дешь пи­сать. Я это при­нял все­рьез.

Я от­ча­ян­но пи­сал. Лет в 12-13 я не со­мне­вал­ся, что бу­ду толь­ко по­этом. Бы­ли рве­ния не­о­бы­чай­ные. До 20 лет не на­хо­дить в се­бе что-то бы­ло ужас­но.

Друг

В Лит­ве у ме­ня был один друг, Юс­ти­нас его зва­ли, фа­ми­лия Ми­ку­тис, он был ста­рый ла­гер­ник. Он был ши­зо­фре­ни­чен и бо­лен. Он ни­где не жил. Он плу­тал по Лит­ве, но­че­вал в сто­гах и под мос­та­ми. И пил. Вре­ме­на­ми впа­дал в тя­же­лые де­прес­сив­ные со­сто­я­ния. Он был Со­крат, с про­ро­че­с­ким го­ре­ни­ем вну­т­ри, лич­ность ге­ни­аль­ная. Он очень не лю­бил пи­сать. Как раз как Со­крат. За ним хо­ди­ли и за­пи­сы­ва­ли. Он го­во­рил уди­ви­тель­ную вещь. Он го­во­рил, что сло­во да­но, что­бы сла­во­сло­вить. Он ска­зал, что это сей­час не­воз­мож­но. Но нель­зя и пу­с­то­сло­вить. По­это­му на­до ста­рать­ся ска­зать та­кое жи­вое сло­во, ко­то­рое хо­тя бы за­ни­ма­ет ме­с­то и дер­жит его. Что­бы пу­с­то­сло­вия не бы­ло на этом ме­с­те. Эта мысль мне очень нра­вит­ся.

Сло­во

Я ни­ког­да не был ше­с­ти­де­сят­ни­ком. Ими пусть бу­дут те, кто иг­рал в про­грес­си­с­тов, кто пи­сал по­эзию для ци­ти­ро­ва­ния. И кри­ти­ки при­вык­ли к это­му, они толь­ко и ищут, что­бы все бы­ло по­нят­но, что­бы все бы­ло ска­за­но. Они лю­бят ци­тат­ни­ки, а не по­эзию.

Я тер­петь не мо­гу псев­до­сло­во, ко­то­рое вы­да­ет се­бя за сло­во.

Но есть на све­те ме­с­то не­о­бы­чай­но­го скре­ще­ния тра­гич­но­го су­ще­ст­во­ва­ния… тра­гич­ной жиз­ни и зна­чи­тель­но­с­ти тво­ре­ния всей этой все­лен­ной. Вот это по­эт. Его сло­во на­хо­дит­ся на скре­ще­нии этих очень боль­ших и очень страш­ных сил. Оно на­по­ми­на­ет лю­дям о зна­чи­тель­но­с­ти жиз­ни, о не­об­хо­ди­мо­с­ти жить и дер­жать­ся в этом са­мо­сто­я­нии.

За­чем

За­чем я пи­шу? По­то­му что я дей­ст­ви­тель­но… я про­сто… По­то­му что я ни­че­го дру­го­го де­лать не умею.

Лю­ди ис­кус­ст­ва, они… Это очень опас­ная об­ласть. Лю­дей она раз­ла­га­ет, пор­тит. Да, та­лант — яв­ле­ние не­мо­раль­ное. Он не име­ет ни­ка­ких мо­раль­ных ка­те­го­рий. Хо­тя в вы­со­ких его сфе­рах тре­бу­ет­ся и сто­ро­на от­вет­ст­вен­но­с­ти. По­это­му, за­ду­мы­ва­ясь о чи­с­то­те жиз­ни и чи­с­той со­ве­с­ти, я го­во­рю, что ни­че­му дру­го­му не на­учил­ся, не умел.

Чи­та­те­ли

По­ло­жа ру­ку на серд­це. Для ме­ня это не име­ло ни­ког­да ни­ка­ко­го зна­че­ния. Про­хо­дит де­сять, двад­цать и трид­цать лет. Пи­шешь и ра­бо­та­ешь в мол­ча­нии. Это со­сто­я­ние столь тре­бо­ва­тель­но­го мол­ча­ния, ко­то­рое как раз не да­ет воз­мож­но­с­ти оши­бать­ся. В этом мол­ча­нии, в этой на­пря­жен­ной ти­ши­не осо­бен­но ос­т­ро вслу­ши­ва­ешь­ся и слы­шишь то, что го­во­ришь. В те­бе есть вто­рой — слу­ша­тель. Он слу­ша­ет, и слы­шит, и не да­ет спу­с­ку. В шум­ной жиз­ни, в ус­пеш­ной, с пу­те­ше­ст­ви­я­ми и боль­ши­ми ау­ди­то­ри­я­ми это­го не про­ис­хо­дит, все за­глу­ша­ет­ся. Про­вер­ки нет. Вну­т­рен­ний го­лос не слы­шен.

По­эзии это­го слу­ша­те­ля до­ста­точ­но, нас это­му на­учи­ли. До­ста­точ­но двух-трех дру­зей. У ме­ня есть друг, ко­то­рый ни­ког­да мне не ска­жет не­прав­ду. Я ни у ко­го не спро­шу так, как у не­го бу­ду спра­ши­вать. Он ху­дож­ник, Игорь Ву­лох. Мне его су­да, его от­но­ше­ния до­ста­точ­но. Та­ким был в мо­ей жиз­ни Ан­д­рей Вол­кон­ский, ком­по­зи­тор и му­зы­кант.

Есть и дру­гое. Есть и чи­та­те­ли, ко­то­рых мы не зна­ем. Вдруг по­яв­ля­ет­ся че­ло­век и го­во­рит, что лет 15 на­зад пе­ре­пи­сал од­но сти­хо­тво­ре­ние, и оно ему очень по­мог­ло. Я ра­за три та­кое слы­шал. И мне ни­че­го боль­ше не на­до. Ес­ли го­во­рят та­кое, это мно­го зна­чит. И, кста­ти, от­ме­ня­ет все ос­таль­ное, что мож­но ска­зать на эту те­му.

На­род

На­ро­ду весь­ма ни до че­го. Я ви­жу се­бя в чу­ваш­ской де­рев­не или в рус­ской, не­да­ле­ко от Бо­ло­гое или Бо­ло­го­го? — в ко­то­рой ча­с­то жи­ву. Преж­де все­го на­до се­на за­го­то­вить, дро­ва на­до, де­тей на­до на­кор­мить. Мно­го че­го, муж пьет, лю­бовь раз­ру­ша­ет­ся, чем жить? И во­об­ще, при­шла ста­рость… На­род жи­вет вну­т­рен­ней глу­бо­кой жиз­нью сво­е­го су­ще­ст­во­ва­ния. По­эт… И у не­го есть та тя­жесть, ко­то­рую нель­зя от­пу­с­кать, ко­то­рая вре­зы­ва­ет­ся в зем­лю, как дра­ма судь­бы, как бре­мя. Бре­мя су­ще­ст­во­ва­ния, ко­то­рое нуж­но про­вез­ти на хреб­те и вы­ра­зить че­рез сло­во.

Боль­шое ис­кус­ст­во жи­вет во имя на­ро­да. И оно от­кры­то: кто угод­но из на­ро­да мо­жет все­гда к не­му при­мк­нуть.

Ис­кус­ст­во и на­род не враж­деб­ны друг дру­гу, но, с дру­гой сто­ро­ны, не та­кие уж они и бра­тья.

О

При­бли­зи­тель­но я знаю. Я люб­лю пи­сать о… Есть куль­ту­ры оке­а­ни­че­с­кие, есть мор­ские куль­ту­ры. Моя куль­ту­ра рос­сий­ская, она та­кая лес­ная-по­ле­вая. И ланд­шаф­ты тут… Мно­гое у Льва Ни­ко­ла­е­ви­ча Гу­ми­ле­ва я до­воль­но се­рь­ез­но не при­ни­маю. Но вот о вли­я­нии ланд­шаф­тов на пси­хо­ло­гию и на це­лые на­ро­ды…В по­эзии это до­ста­точ­но яс­но. Я пи­шу о та­ких про­ст­ран­ст­вах, ко­то­рые со­сто­ят из по­лей, из ле­сов…Очень мно­го зна­чат для ме­ня де­ре­вья. Де­ре­вья, да. Де­ре­вья. Вот. Де­ре­вья. Мно­го раз­ных от­но­ше­ний к рас­те­ни­ям, цве­там осо­бен­но. Од­ну кни­гу я на­пи­сал о до­че­ри, о ее по­лу­го­дии. «Те­т­радь Ве­ро­ни­ки» на­зы­ва­ет­ся.

В сущ­но­с­ти, пи­шешь о чем угод­но. Но пи­шешь, на­вер­ное, о том, что вот жизнь, она и зна­чи­тель­на, и за­га­доч­на, и по­ра­жа­ет. И — про­бле­ма смер­ти. Под­хо­дишь к ней то так, то эдак. То счи­та­ешь, что уже по­ме­рял­ся со смер­тью и уже на­шел, как быть. А тут ока­зы­ва­ет­ся, что не про­сто твоя смерть и ее жизнь, а са­ма зем­ля по­ги­ба­ет, сго­ра­ет. Как де­ти, ко­то­рым уже не раз­ре­ша­ют хо­дить на солн­це.

Пи­сать мож­но о чем угод­но. Но, оче­вид­но, мы пи­шем о жиз­ни и смер­ти.


Книга людей, 2

II. Раз­го­во­ры в Де­ни­со­вой Гор­ке

На­ут­ро вы­яс­ни­лось, что де­рев­ня всам­де­лиш­ная. Реч­ка с ря­с­кой и чер­ным ому­том, лес с сы­ро­еж­ка­ми, по­ле с ко­са­ря­ми, ко­ро­вы на вы­го­не, лу­жи на про­се­лоч­ной до­ро­ге. Лу­жи с бе­лы­ми об­ла­ка­ми, лу­жи сталь­ные, жел­тые и крас­ные. Ес­ли вой­ти в лес, пят­ни­с­тые.

В Де­ни­со­вой Гор­ке дом с печ­кой и пись­мен­ным сто­лом, ко­то­рый дер­жит­ся на чур­ба­не и ка­пу­ст­ной боч­ке. В гор­ни­це кар­та Твер­ской об­ла­с­ти, под ок­ном кро­вать с ши­шеч­ка­ми.

Ни бу­ко­ли­че­с­кие де­ко­ра­ции, ни вы­сти­ран­ная до по­те­ри цвета ру­ба­ха хо­зя­и­на не свя­зы­ва­ют­ся в мо­ем во­об­ра­же­нии с его сла­вой за­ум­ни­ка и аван­гар­ди­с­та.

Раз­го­вор за обе­дом — кле­ен­ка, суп с кра­пи­вой, жа­ре­ные гри­бы с лу­ком — лег­ко уп­лы­ва­ет в ми­ры Джо­на­та­на Свиф­та. За ним при­хо­дят Бу­ню­эль и Бор­хес, и один го­во­рит дру­го­му: «Как все глу­хие, я не люб­лю сле­пых». Их ди­а­лог ос­тав­ля­ет­ся без со­жа­ле­ния, а раз­го­вор идет о ка­за­ках-раз­бой­ни­ках, в ко­то­рых вче­ра в пол­ночь иг­ра­ли Же­ня и Са­ша. Са­ша под­вер­ну­ла но­гу, и ее увез­ли в Бо­ло­гое к док­то­ру.

-— Ай-ай-ай, — со­кру­ша­ет­ся Ай­ги.

Двое су­ток в Де­ни­со­вой Гор­ке пол­ны со­бы­ти­я­ми: по­ход в лес за гри­ба­ми, ноч­ное ку­па­ние в ому­те, эпо­пея с ша­ш­лы­ка­ми и на­чер­пы­ва­ние ше­ст­над­ца­ти ве­дер во­ды для ба­ни. И — па­рал­лель­но им — раз­во­ра­чи­ва­лись про­ст­ран­ст­ва ли­те­ра­тур­ные: от Го­ме­ра до Пар­щи­ко­ва, от тем­ной му­зы­ки Бло­ка до рез­ких та­тар­ских пе­сен, спе­тых по слу­чаю ша­ш­лы­ка. Под дож­дем в га­ло­шах хо­ди­ли в до­ма, где Ай­ги го­во­рил по-чу­ваш­ски и по­ку­пал кор­зи­ну смо­ро­ди­ны и пласт­мас­со­вую бу­тыл­ку са­мо­го­на, ко­то­рая по­том бы­ла вы­ли­та его же­ной Га­ли­ной Бо­ри­сов­ной в тра­ву у крыль­ца, — к ве­ли­ко­му со­жа­ле­нию. Хо­ди­ли в тем­ные ком­на­ты, ко­то­рые я ни­ког­да не знал, Ай­ги зна­ко­мил ме­ня с ки­тай­ской по­этес­сой, ко­то­рой рот за­ши­ли нит­ка­ми, что­бы не пе­ла, я слу­шал го­ло­са за ок­ном пе­ре­дел­кин­ской да­чи Па­с­тер­на­ка и не­из­ве­ст­ный мне текст от­ца Пав­ла Фло­рен­ско­го. Эти про­ст­ран­ст­ва ка­за­лось един­ст­вен­но ес­те­ст­вен­ным и един­ст­вен­но ре­аль­ным до­мом, в ко­то­ром жи­вет Ген­на­дий Ай­ги, 66-лет­ний моск­вич, чу­ваш, отец се­ме­рых де­тей.

-— Сил­ла­бо-то­ни­ка уми­ра­ла. Брод­ский дал ей но­вое ды­ха­ние. Дву­мя-тре­мя лиш­ни­ми, «не­пра­виль­ны­ми» сло­га­ми ре­а­ни­ми­ро­вал сил­ла­бо-то­ни­че­с­кий стих, — Ай­ги вы­бро­сил из мо­е­го лу­кош­ка лож­ный бе­лый гриб.-Этот не го­дит­ся.

Брод­ско­го и Ай­ги кри­ти­ки тра­ди­ци­он­но раз­но­сят по двум по­лю­сам сло­вес­но­с­ти. Ско­рее не из точ­но­го их сти­ли­с­ти­че­с­ко­го про­ти­во­сто­я­ния, сколь­ко из же­ла­ния най­ти для объ­яс­не­ния по­эти­ки Ай­ги си­с­те­му ко­ор­ди­нат. Кста­ти, и мое слов­цо на­счет за­ум­ни­ка и аван­гар­ди­с­та — крас­ное, ши­тое бе­лы­ми нит­ка­ми. На­до же что-то ска­зать.

Есть раз­дел ли­те­ра­ту­ро­ве­де­ния, ко­то­рый на­зы­ва­ет­ся ай­ги­с­ти­ка. В ин­тер­не­те ищу «Ай­ги» и по­лу­чаю от­вет: ис­ко­мый на­бор букв встре­ча­ет­ся 2311 раз.

Фо­то­гра­фия со­вре­мен­но­го рус­ско­го по­эта Ген­на­дия Ай­ги. Кон­фе­рен­ция «Твор­че­ст­во Ген­на­дия Ай­ги в кон­тек­с­те чу­ваш­ской, рос­сий­ской и об­ще­ев­ро­пей­ской куль­тур». «Ти­ши­на-и-По­эзия, или Пей­заж по­сле бит­вы». «Ген­на­дий Ай­ги и его ме­с­то в рус­ской по­эзии вто­рой по­ло­ви­ны ХХ ве­ка».

И так да­лее. Пи­шут: Ай­ги — один из са­мых зна­ме­ни­тых на За­па­де со­вре­мен­ных рус­ских по­этов. Не ус­ту­пая Брод­ско­му мас­шта­бом, на­хо­дит­ся на про­ти­во­по­лож­ном — «ир­ра­ци­о­наль­ном» — краю по­эти­че­с­ко­го спе­к­т­ра. Его не раз вы­дви­га­ли на Но­бе­лев­скую пре­мию. Он пе­ре­ве­ден на мно­же­ст­во язы­ков. Боль­шая эн­цик­ло­пе­дия Из­да­тель­ст­ва Ки­рил­ла и Ме­фо­дия от­ме­ча­ет, что Ай­ги ис­пы­тал воз­дей­ст­вие фран­цуз­ской по­эти­че­с­кой куль­ту­ры, фи­ло­со­фии эк­зи­с­тен­ци­а­лиз­ма и рус­ской ре­ли­ги­оз­ной мыс­ли, что в его сти­хах рас­кры­ва­ет­ся связь, под­час му­чи­тель­ная, с ир­ра­ци­о­наль­ны­ми глу­би­на­ми бы­тия.

Не­мец­кий «Эн­цик­ло­пе­ди­че­с­кий сло­варь рус­ской ли­те­ра­ту­ры» Вольф­ган­га Ка­за­ка го­во­рит, что Ай­ги при­бе­га­ет к эле­мен­там ме­та­по­э­ти­ки и ме­та­грам­ма­ти­ки; что его сти­хи — фе­но­мен край­не­го нон­кон­фор­миз­ма; что твор­че­ст­во Ай­ги зна­ме­ну­ет со­бою ду­хов­ный про­тест во имя под­лин­ной че­ло­веч­но­с­ти.

Схо­дят­ся на том, что Ай­ги сло­жен, его ме­та­фо­ры с тру­дом рас­ши­ф­ро­вы­ва­ют­ся и не все­гда под­да­ют­ся ин­тер­пре­та­ции.

Лон­дон­ское из­да­тель­ст­во Angel Books вы­пу­с­ти­ло дву­языч­ную кни­гу его из­бран­ных сти­хов, а жур­нал Time Out, опо­ве­ща­ю­щий о куль­тур­ных со­бы­ти­ях Лон­до­на, по­ме­с­тил пор­т­рет Ай­ги, при­ехав­ше­го для пред­став­ле­ния кни­ги, и на­зы­ва­ет его ве­ли­ким по­этом, а так­же, со ссыл­кой на фран­цуз­ско­го по­эта Жа­ка Ру­бо, об­ла­да­те­лем од­но­го из са­мых не­о­бы­чай­ных по­эти­че­с­ких го­ло­сов на зем­ле.

Впро­чем, да­лее ан­г­лий­ский кри­тик оп­ро­вер­га­ет те­зы соб­ст­вен­но­го вступ­ле­ния: но­вость по­эти­ки Ай­ги — об­ман, а ми­ро­вая сла­ва — не ме­нее мас­штаб­ная ошиб­ка.

Как и ког­да на­чи­на­лась эта по­эти­ка? Ай­ги от­ве­ча­ет по­дроб­но, как у школь­ной до­с­ки. И ко­неч­но, тем­нит, по­то­му что глу­пее во­про­са не при­ду­ма­ешь.

-— В Ли­те­ра­тур­ный ин­сти­тут я по­сту­пил в 1953 го­ду в со­сто­я­нии ди­кой за­ви­си­мо­с­ти от Ма­я­ков­ско­го. И не мог вы­рвать­ся. Кто-то слу­чай­но — слу­чай­но­с­тей не бы­ва­ет — на­звал имя чеш­ско­го по­эта Йир­жи Воль­ке­ра. По­шел в биб­ли­о­те­ку. Взял и был по­ра­жен. Это бы­ла судь­ба, пе­ре­во­рот, не­что не­ве­ро­ят­ное: сти­хи, риф­мо­ван­ные как угод­но, но со­вер­шен­но сво­бод­ные по фор­ме и по рит­му. Об­раз­ная си­с­те­ма пе­ре­кли­ка­лась с Ма­я­ков­ским. Но у Ма­я­ков­ско­го ча­с­то встре­ча­ют­ся об­ра­зы ана­то­мо-фи­зи­о­ло­ги­че­с­ко­го ха­рак­те­ра. Ма­я­ков­ский ри­су­ет их рез­ки­ми раз­ма­ши­с­ты­ми чер­та­ми, про­пу­с­кая зве­нья.

Ос­но­ва по­эти­ки Воль­ке­ра — та же, но он не про­пу­с­ка­ет зве­нь­ев, а да­ет их в пол­но­те. Вот тут-то я и до­га­дал­ся. По Ма­я­ков­ско­му у ме­ня не мог­ло по­лу­чать­ся, а это бы­ло мне близ­ко — стро­ить об­раз как мож­но бо­лее ор­га­нич­но, со все­ми зве­нь­я­ми до­ка­за­тельств его ес­те­ст­вен­но­с­ти и ор­га­нич­но­с­ти.

Но я и этим был очень ско­ван. Рот от­крою, а го­лос не идет. Поз­же по­зна­ко­мил­ся с ла­тыш­ски­ми ре­бя­та­ми из то­го же Ли­те­ра­тур­но­го ин­сти­ту­та. Они мне рас­ска­за­ли о сво­ем по­эте Алек­сан­д­ре Чак­се. Я на­шел его ма­лень­кую книж­ку, и все ста­ло со­вер­шен­но яс­но. Я со­вер­шен­но за­про­с­то по­шел на сво­бо­ду рит­ми­че­с­ко­го из­ло­же­ния, сво­бод­но за­го­во­рил.

Но это бы­ло толь­ко на­ча­ло. Са­мое се­рь­ез­ное на­сту­пи­ло по­том. Де­ло в том, что в сво­бод­ном сти­хе про­бле­ма рит­ма ста­но­вит­ся глав­ной. Ме­т­ри­че­с­кие ка­но­ны от­сут­ст­ву­ют, риф­ма от­сут­ст­ву­ет. И тре­бу­ет­ся боль­шая ра­бо­та, что­бы в каж­дом сти­хо­тво­ре­нии рит­ми­че­с­кие струк­ту­ры и ком­би­на­ции бы­ли еди­ны­ми. Вот как у Тат­ли­на баш­ня Тре­ть­е­го Ин­тер­на­ци­о­на­ла.

Ты­ся­ча за­кле­пок, мощь, един­ст­во, фу­ту­рист­ский миф!

Ко­ро­вы на вы­го­не, маль­чик с не­ук­лю­жим ве­ло­си­пе­дом, до­ро­га в по­ле, со­би­ра­юсь ид­ти в Бо­ло­гое за мя­сом. Ай­ги у ка­лит­ки:

-— Ку­пи­те два пу­зырь­ка кор­ва­ло­лу, упа­ко­вок де­сять ва­ле­рь­ян­ки, я ее все вре­мя ем.

За ужи­ном рас­ска­зы­ва­ет о де­рев­не:

-— И кар­тош­ку во­ру­ют. Од­на баб­ка до че­ты­рех ут­ра но­ча­ми на крыль­це де­жу­ри­ла, чтоб не ук­ра­ли. И убий­ст­во бы­ло. Мож­но ро­ман пи­сать.

Еще — о дож­де: «дождь-дождь-дождь», здесь всю не­де­лю дож­ди, «а Ко­с­тя при­вез из Ле­нин­гра­да хо­ро­шую по­го­ду». И без пе­ре­хо­да:

-— У Пав­ла Фло­рен­ско­го есть ста­тья, ко­то­рая на­зы­ва­ет­ся «О тер­ми­не». Он го­во­рит о том, что каж­дый язык име­ет в се­бе две сто­ро­ны — кон­сер­ва­тив­ную и им­прес­си­о­ни­с­ти­че­с­кую. Кон­сер­ва­тив­ная со­хра­ня­ет язык, а им­прес­си­о­ни­с­ти­че­с­кая, ре­во­лю­ци­он­ная да­ет раз­ви­тие. Это как бы раз­ве­ды­ва­тель­ная сто­ро­на язы­ка. По­это­му и аван­гард­ное те­че­ние в ли­те­ра­ту­ре при­сут­ст­ву­ет все­гда. В се­го­дняш­нем дне уже рож­да­ет­ся бу­ду­щее, ко­то­рое на­до толь­ко уз­нать и по­чув­ст­во­вать. У нас же так на­зы­ва­е­мое ли­те­ра­тур­ное об­ще­ст­во о том, что на­зы­ва­ет­ся аван­гар­дом, на са­мом де­ле ни­че­го не зна­ет. Ска­жут: Пи­кас­со, Ма­ле­вич. По­том ска­жут: фу­ту­ри­с­ты, то, се, — на этом и кон­чит­ся.

Де­ре­во аван­гар­диз­ма по Ай­ги — Бо­жи­дар и Ва­си­лиск Гне­дов, по­эти­че­с­кие опы­ты Фи­ло­но­ва, кон­ст­рук­ти­визм Чи­че­ри­на, рас­топ­тан­ный и унич­то­жен­ный в род­ном оте­че­ст­ве Те­рентьев (в Ита­лии не­дав­но том вы­шел), лю­би­мей­шая Еле­на Гу­ро, од­на из трех ве­ли­ких рус­ских по­этесс.

Оба дня Ай­ги не рас­ста­вал­ся с книж­кой сти­хов тол­стов­ца Ма­зу­ри­на, и о нем рас­ска­зы­вал осо­бен­но охот­но:

-— 25 лет ин­те­ре­су­юсь этим че­ло­ве­ком. Книж­ка из­да­на в 1926 го­ду за свой счет. Сво­бод­ные сти­хи. Очень рус­ские при этом. Не­пя­ти­с­топ­ный ямб, не­риф­мо­ван­ный. Это не бе­лый стих. Это слож­ное ис­кус­ст­во. Нуж­но ска­зать, воль­ных сти­хов в рус­ской по­эзии поч­ти нет. У Хлеб­ни­ко­ва не­сколь­ко. У Кру­че­ны­ха. У Бло­ка есть два, но они, с мо­ей точ­ки зре­ния, очень не­удач­ные, это не воль­ный стих, и да­же не сти­хи. А у Ма­зу­ри­на — уди­ви­тель­но ес­те­ст­вен­ные, ор­га­нич­ные, с не­о­бы­чай­ным та­ким вну­т­рен­ним рус­ским ме­ло­сом, не­о­бы­чай­но глу­бо­кой му­д­ро­с­ти. Он ро­дил­ся в 1872 го­ду, а умер в 1939-м. Был свя­зан с Тол­стым. Лев Ни­ко­ла­е­вич за­пи­сы­ва­ет его при­ход дваж­ды, с ин­тер­ва­лом в 20 лет.

Ма­зу­рин — со­вер­шен­ная про­ти­во­по­лож­ность рус­ским аван­гар­ди­с­там. По­то­му что рус­ские аван­гар­ди­с­ты, как пра­ви­ло, под­чер­ки­ва­ют свое лич­ное зна­че­ние, во­ин­ст­вен­но раз­ви­ва­ют ак­тив­ность осо­бо­го ро­да. К это­му — сво­е­об­раз­ное ут­верж­де­ние соб­ст­вен­ной ре­ли­гии или свое ее по­ни­ма­ние. У Хлеб­ни­ко­ва это яр­ко вы­ра­же­но. Или — бо­го­бор­че­ст­во, как у Ма­я­ков­ско­го. А здесь — глу­бо­ко пра­во­слав­ный че­ло­век, на­род­ный учи­тель, к то­му же еще и тол­сто­вец.

Де­ре­вен­ские раз­го­вор­чи­ки.

О риф­мах. «Они дав­но уже кон­чи­лись. По­след­няя ра­бо­та — очень мощ­ная в этой сфе­ре — бы­ла сде­ла­на Ма­я­ков­ским, Хлеб­ни­ко­вым и Па­с­тер­на­ком. А сей­час риф­му­ют не уша­ми, а гла­за­ми. И риф­мы рас­став­ля­ют, как рас­став­ля­ют га­лоч­ки».

О со­вре­мен­ни­ках. «Си­ту­а­ция очень слож­ная. По­то­му что аван­гард об­ла­да­ет по оп­ре­де­ле­нию обя­за­тель­ной чер­той — от­кры­тие, пер­во­от­кры­тие. И пол­но­стью ис­клю­ча­ет под­ра­жа­тель­ность и эпи­гон­ст­во. На­до быть очень вни­ма­тель­ным, име­ем ли мы де­ло с под­лин­ным от­кры­ти­ем, или спе­ку­ля­ци­ей на уже сде­лан­ных, уже от­кры­тых ве­щах».

Об офи­ци­о­зе. «Рус­ская по­эзия в сво­ем ос­нов­ном кор­пу­се аг­рес­сив­но-кон­сер­ва­тив­на и очень на­пы­щен­на, са­мо­влюб­лен­на. Это­му очень спо­соб­ст­во­ва­ла ог­ром­ная си­ла со­вет­ской то­та­ли­тар­ной вла­с­ти. А в Поль­ше, Вен­г­рии и ря­де стран по­сле вой­ны про­изо­шел кру­той пе­ре­лом. Ну вот по­жа­луй­ста, Та­де­уш Ру­же­вич, Збиг­нев Хер­берт… При­шла пря­мая от­кры­тая по­эзия, ко­то­рая ски­ну­ла ста­рые оде­я­ния и за­пре­ты. По­то­му что по­сле Ос­вен­ци­ма бы­ло уже не до ма­нер­но­с­ти».

Что та­кое ли­те­ра­ту­ра? Фор­ма су­ще­ст­во­ва­ния лю­дей с оп­ре­де­лен­ным ти­пом пси­хи­ки? Или же не­кое сред­ст­во ком­му­ни­ка­ции? Страш­но да­ле­ки они от на­ро­да или страш­но близ­ки?

-— Это во­прос яс­ный, — от­ве­ча­ет Ай­ги.

Мы си­дим в са­ду. Ес­ли са­дом, ко­неч­но, мож­но на­звать от­кры­ва­ю­щий­ся в по­ле двор с цвет­ни­ком и од­ной яб­ло­ней. В ли­цо бьет солн­це. Он щу­рит­ся, опу­с­ка­ет го­ло­ву, трет ви­с­ки, и го­во­рит, не за­вер­шая фраз.

-— Тут на­до от­ве­чать вни­ма­тель­но. Вер­нее бу­дет, ес­ли я ска­жу вот так. Я вос­пи­тан в под­хо­де и по­ни­ма­нии по­эзии… Вос­пи­тан на при­ме­рах… Вос­пи­тан на том, как это силь­но и яр­ко вы­ра­же­но в рус­ской по­эзии. У Лер­мон­то­ва, Ма­я­ков­ско­го, Хлеб­ни­ко­ва, Пуш­ки­на. Для них по­эзия — са­ма эк­зи­с­тен­ция, са­ма сущ­ность жиз­ни и смер­ти в их вос­при­я­тии ми­ра и раз­го­во­ре о нем… Во­прос по­став­лен смер­тель­но се­рь­ез­но. По­эзия есть са­мое се­рь­ез­ное вы­ра­же­ние че­ло­ве­ка в сло­ве, аб­со­лют­но иден­тич­ное… Да­же не так. Че­ло­век со­сто­ит из жиз­ни и смер­ти. Из жиз­не­смер­ти. Это со­сто­я­ние нель­зя пе­ре­жи­вать по­сто­ян­но, мы за­ни­ма­ем­ся мас­сой дру­гих дел. Но по­эт по­став­лен в пе­ре­жи­ва­ние соб­ст­вен­ной эк­зи­с­тен­ции не­о­бы­чай­но се­рь­ез­ным, са­мым се­рь­ез­ным об­ра­зом. По­эзия есть тра­ги­че­с­кий язык эк­зи­с­тен­ции. Что яр­ко вы­ра­же­но у Лер­мон­то­ва. А уж у Ма­я­ков­ско­го, Цве­та­е­вой до са­мой пре­дель­ной чер­ты. Их жизнь, их сце­на — ан­тич­ная сце­на, сце­на жиз­не­смер­ти.

Мои пред­став­ле­ния о зна­че­нии и пред­наз­на­че­нии ли­те­ра­ту­ры вос­пи­та­ны имен­но на этом.

-— Отой­ди, Пе­тя, не шур­ши, — го­во­рит Ай­ги.

-— Хо­ро­шо, — го­во­рю я, — ес­ли вот Пе­тя (Пе­тя — маль­чик лет се­ми, ко­то­рый по стран­но­му де­ре­вен­ско­му хи­т­ро­спле­те­нию род­ст­вен­ных свя­зей при­хо­дит­ся дя­дей 13-лет­ней де­вуш­ке Же­не, ко­то­рая по­хо­жа на Ор­не­лу Му­ти. Пе­тя, зная о бу­ду­щих ша­ш­лы­ках, при­та­щил к сто­лу вет­ку с су­хи­ми ли­с­ть­я­ми в два его рос­та и ос­та­но­вил­ся пе­ред на­ми во­про­си­тель­но).

-— Отой­ди, Пе­тя, не шур­ши.

-— Ес­ли Пе­тя спро­сит вас, чем от­ли­ча­ет­ся сти­хо­тво­ре­ние от не­сти­хо­тво­ре­ния. Что ска­же­те?

-— Я ска­жу пря­мо, — от­ве­ча­ет Ай­ги. — Сти­хо­тво­ре­ние — это то, где про­ис­хо­дит не­ко­то­рое чу­до. Ма­лень­кое, кро­шеч­ное, но все-та­ки чу­до. Про­ис­хо­дит не­что уди­ви­тель­ное, не­о­быч­ность, дру­гой взгляд, дру­гой по­во­рот, ина­че уви­дел, ина­че ска­зал. Вот, по­жа­луй, и вся тай­на.

-— А кра­со­та-то спа­сет мир? Или ни­ко­го она не спа­сет?

-— Нет, нет и нет. Мир ни­кто не спа­сет. Его и спа­сать не на­до. Мир — де­ло не на­ше. Мир — это не на­ше де­ло. Мир — это очень не на­ше де­ло, и мы в ми­ре иг­ра­ем толь­ко свои соб­ст­вен­ные ро­ли. Мир не нуж­да­ет­ся в спа­се­нии.