?

Log in

Previous Entry | Next Entry

Книга людей, 25

Ни од­на ли­те­ра­ту­ра не име­ет ни­ка­ко­го воз­дей­ст­вия ни на од­ну стра­ну. По­то­му что это ис­кус­ст­во, а ис­кус­ст­во лю­бят еди­ни­цы. По­эти­зи­ро­ван­ные ста­ди­о­ны и по­ли­тех­ни­че­с­кие ин­сти­ту­ты 60-х — это не лю­бовь к ис­кус­ст­ву, это лю­бовь к дац­зи­бао, ког­да на пло­ща­ди на­пи­са­но сов­сем не то, что в га­зе­те. Я не по­мню, что­бы ва­ли­ли тол­па­ми на Ай­ги, ко­то­рый все­гда пи­сал чи­с­тую ли­ри­ку. Ни­кто на не­го не ва­лил, ни­кто его поч­ти не знал. 60-е — это рас­цвет по­ли­ти­че­с­ко­го фе­ль­е­то­на и сен­ти­мен­таль­ных пе­сен. Это це­лое по­ко­ле­ние та­лант­ли­вей­ших лю­дей, хо­тя­щих жить. Вы­жи­ли од­ни жи­во­пис­цы, ве­ли­кие, вот они, во всех му­зе­ях и га­ле­ре­ях ми­ра: М.Шварц­ман, М.Ку­ла­ков, Н.Гри­цюк, А.Зве­рев, Е.Мих­нов, В.Не­му­хин, В.Вейс­берг и ряд дру­гих. Поч­ти все по­гиб­ли. А ли­те­ра­то­ры и жи­вут, и из­да­ют­ся. Вот они — про­грес­си­с­ты и ре­во­лю­ци­о­не­ры 60-х, зна­ме­на ста­ди­о­нов, кон­церт­ных за­лов и па­т­ри­о­ти­че­с­кой ре­ли­гии. Мерт­ве­чи­ной от них не­сет, не­су­ще­ст­во­ва­ни­ем. Ни­ко­го я не люб­лю, и ни с кем не шел об ру­ку.

 

Я член Со­ю­за пи­са­те­лей со ста­жем 30 лет. Я не знаю, что это за ор­га­ни­за­ция сей­час. Ка­жет­ся, ком­мер­че­с­кая.

 

Нуж­но быть ге­ни­ем, что­бы ска­зать: это сде­лал ге­ний. Нуж­ны еще ка­кие-то объ­яс­не­ния? Я бы хо­тел те­бя спро­сить: мо­жет ли низ­шее су­дить о выс­шем? Не мо­жет. Мо­жет ли выс­шее объ­ек­тив­но су­дить о низ­шем? Мо­жет. Вот и все кри­те­рии… А есть еще дру­гое… Я на­пи­сал три­ло­гию ро­ма­нов, на­зы­ва­ет­ся она «Зо­ло­той ма­ят­ник»… Во все вре­ме­на, у всех на­ро­дов где-то ка­ча­ет­ся зо­ло­той ма­ят­ник, вро­де ма­ят­ни­ка Фу­ко, не­ви­ди­мый, ко­то­рый очень точ­но, до мил­ли­ме­т­ра оп­ре­де­ля­ет, кто есть кто. Кто про­сто ма­лю­ет, кто та­лант­лив, а кто ге­ний. Толь­ко ма­ят­ник, и боль­ше ни­кто. Есть па­ра­док­саль­ные то­му при­ме­ры. На­столь­ко, что гла­за вы­та­ра­щи­ва­ешь, в бук­валь­ном смыс­ле сло­ва.

 

Два ге­ни­аль­ней­ших жи­во­пис­ца XX ве­ка Ма­ле­вич и Тат­лин до­шли до то­го, что Тат­лин за­би­вал ок­на в сво­ей ма­с­тер­ской, за­кры­вал все ще­ли, что­бы Ма­ле­вич не под­смо­т­рел, что он де­ла­ет. По­то­му что Ма­ле­вич не до­сто­ин ви­деть его ве­ли­кие тво­ре­ния. Ну ку­да даль­ше ехать, ес­ли два та­ких че­ло­ве­ка не мог­ли ни по­нять, ни при­нять друг дру­га! Что же тог­да го­во­рить о ли­те­ра­ту­ро­ве­де­нии, о чи­та­те­лях, о смо­т­ри­те­лях и т. д. И это при­мер да­ле­ко не един­ст­вен­ный. Есть ху­же при­мер: ве­ли­кий Ми­ке­лан­д­же­ло лю­той не­на­ви­с­тью не­на­ви­дел Ле­о­нар­до и, встре­чая его, все­гда драз­нил и вслед пле­вал­ся. Ну что тут по­де­ла­ешь, джентль­ме­ны? — как лю­бил го­во­рить Хе­мин­гу­эй. Ка­кие кри­те­рии? Так как же лю­ди мо­гут ра­зо­брать­ся? Зна­ет это толь­ко вот этот ма­ят­ник. Пой­ди най­ди его.

 

Ге­ний — про­яв­ле­ние надъ­я­зы­ко­вое, над­куль­тур­ное, тем бо­лее над­бы­то­вое. Вой­на зо­вет ста­до сол­дат, мя­со для пу­шек, а ге­рой при­хо­дит в мир, что­бы при­не­с­ти меч. Как Хри­с­тос, или Гам­лет… Ни­кто не бес­смер­тен. По­гиб­нут го­су­дар­ст­ва и го­ро­да, под атом­ным пеп­лом сго­рят биб­ли­о­те­ки и му­зеи, а толь­ко они хра­нят «бес­смерт­ных», воз­ник­нут но­вые про­ст­ран­ст­ва и име­на, за­бу­дут­ся ци­ви­ли­за­ции. Но по­ка лю­ди жи­вы на Зем­ле, бес­смер­тен не­кий «ге­ний». Эту клич­ку при­сво­и­ли по­че­му-то ка­с­те ху­дож­ни­ков, пол­ко­вод­цев и по­ли­ти­ков. Ге­ний ши­ре. Это мо­жет быть лю­бой че­ло­век, не­за­ви­си­мо от его про­дук­тив­но­с­ти. Он мо­жет и не знать, что он ге­ний. Это тот, кто жи­вет по сво­им за­ко­нам, ле­та­ет по сво­ей ор­би­те. Это мо­жет быть да­же жен­щи­на, или йог, не тру­дя­щий­ся, а толь­ко со­зер­ца­ю­щий иные ми­ры.

 

Вы­би­рая меж­ду тру­со­с­тью и не­бла­го­ра­зу­ми­ем, я вы­би­раю свое де­ло — пи­са­тель­ское. А че­ло­ве­че­с­кие чер­ты но­сят лич­но­ст­ный и по­верх­но­ст­ный ха­рак­тер. Вер­ги­лий, к при­ме­ру, бро­сил щит и меч и бе­жал с по­ля бит­вы — пи­сать сти­хи. Кто он? Трус? Или про­сто по­нял, что его де­ло — дру­гое? Лер­мон­тов был выс­ший ге­рой в бою, и кто же его убил? От­став­ной май­ор, трус, на во­ров­ской ду­э­ли. Мар­ты­нов был то­же по­эт и счи­тал се­бя вы­ше Лер­мон­то­ва, и убил, при­рев­но­вав к по­эти­че­с­кой сла­ве. Юность ге­роя Лер­мон­то­ва, не­о­смо­т­ри­тель­ность его. Не­бла­го­ра­зу­мие твор­че­с­кое — в сти­хах, в люб­ви, в жи­тии — я по­ни­маю и при­вет­ст­вую, но ког­да де­ло до­хо­дит до пу­ли, нель­зя пить шам­пан­ское пе­ред ду­э­лью и нель­зя ду­мать, что друг вы­ст­ре­лит в воз­дух. Ра­зум дол­жен быть ясен и пу­ля пу­ще­на пер­вым, в центр лба.

 

Не­со­мнен­но, охо­та за эс­те­ти­ка­ми идет. Во все вре­ме­на. Что де­лал Са­вона­ро­ла, этот не­го­дяй, этот ре­во­лю­ци­о­нер? Он за­ста­вил сжи­гать кар­ти­ны. Со­жже­ны Джот­то, Бот­ти­чел­ли и ряд круп­ней­ших, ве­ли­чай­ших жи­во­пис­цев. По­че­му его мысль бы­ла на­прав­ле­на имен­но на ис­кус­ст­во? По­то­му что кра­со­ту не­на­ви­дят. С ее унич­то­же­ния на­чи­на­ет каж­дый но­вый мес­сия. Уви­дев пре­крас­ное, пер­вое же­ла­ние че­ло­ве­ка — убить это. Не­на­ви­дят кра­си­вых жен­щин и муж­чин, ге­ро­ев и по­этов, жи­во­пис­цев и львов. Лю­бят ко­шек, во­ню­чих, к ним и при­ка­са­ют­ся. Вот тут все­на­род­ное стрем­ле­ние: не­на­висть к ис­кус­ст­ву. Они чу­ют ка­ким-то де­ся­тым чу­ть­ем, где маз­ня, а где на­сто­я­щее. Да­же ма­т­ро­сы, во­рвав­ши­е­ся в Зим­ний дво­рец — что пер­вое ста­ли де­лать? — га­дить на фре­с­ки и бить из вин­то­вок дра­го­цен­ней­шие, не име­ю­щие се­бе рав­ных ве­не­ци­ан­ские хру­с­таль­ные лю­с­т­ры, зер­ка­ла, сде­лан­ные ма­с­те­ра­ми Воз­рож­де­ния. Они зна­ли, что де­ла­ют: это — кра­си­во, слиш­ком, и бьет по гла­зам, по ту­пым.

 

Пе­ред каж­дым юным ге­ро­ем, на­чи­на­ю­щим жить, сто­ит про­бле­ма. Толь­ко од­на. Вы­бор толь­ко один. Или пи­сать, или жить. А он хо­чет и то, и то. При са­мом боль­шом та­лан­те — не вый­дет. Тот, кто ре­ша­ет пи­сать, он бу­дет жить. Тот, кто ре­ша­ет жить и лю­бит жить — это и есть са­мо­убий­ца. Возь­мем два име­ни: Ре­ну­ар и Се­занн. Ре­ну­ар из се­мьи сред­не­го до­стат­ка, бли­с­та­те­лен, жи­во­пи­сен, ран­няя сла­ва, ги­гант­ские за­ка­зы, он пи­шет пор­т­рет за пор­т­ре­том, вы­став­ки, ака­де­мия, и вот к 30 го­дам кисть его дрях­ле­ет, и это уже ста­рая ко­кет­ка, об­ли­тая ки­се­лем, а не де­ла­ю­щая холст. Се­занн: отец — бан­кир, гу­ляй — не хо­чу. Но он по­се­лил­ся в до­ме плот­ни­ка, жи­вет на гро­ши, тер­за­ет и ру­бит шпа­те­лем свои хол­сты, изо­б­ре­тая все но­вые ме­то­ды, его поч­ти не вы­став­ля­ют, над чу­да­ком сме­ют­ся, и уже ге­ний Се­занн все еще хо­дит в Лувр и учит­ся: пи­шет ко­пии Ве­ла­с­ке­са. Ре­зуль­тат: пер­вый про­жил дол­го и ос­тал­ся ни­кем, кра­сав­чи­ком в жи­во­пи­си. Вто­рой умер ра­но, сла­ва при­шла по­смерт­но, и веч­ная. И еще: ни­щий дер­виш Хлеб­ни­ков, не знав­ший ни од­ной жен­щи­ны, весь — сло­во­тво­рец, Учи­тель по­этов — смерть от го­ло­да. Он толь­ко пи­сал и спал на ру­ко­пи­сях. И — Ма­я­ков­ский, рав­но­та­лант­ли­вый, но ра­но куп­лен­ный ком­му­низ­мом, и по выс­шей це­не, в 24 го­да это уже пар­тий­ный спра­воч­ник, а не по­эт. Он это по­нял и пу­с­тил пу­лю. Здесь слу­чай сов­ме­ще­ния нрав­ст­вен­но­го са­мо­убий­ст­ва — же­ла­ния жить, цве­с­ти и вла­ст­во­вать — с кли­ни­кой. А об этой эпо­хе мы го­во­ри­ли. Из 60-х я не мо­гу на­звать ни од­но­го име­ни, ко­то­рое бы сей­час бли­с­та­ло во всей сво­ей жиз­ни и сла­ве. Из всех, кто ос­тал­ся, я люб­лю все­рьез и по-на­сто­я­ще­му, по­жа­луй, толь­ко од­но­го Ри­да Гра­че­ва. Он жив, но он тя­же­ло бо­лен и ра­бо­тать не мо­жет. Он этой жиз­ни не вы­дер­жал. И счи­тай, что он един­ст­вен­ный по­эт, пи­са­тель, ко­то­ро­го мож­но без вся­ких ка­вы­чек, без вся­ких ус­лов­но­с­тей на­звать со­ве­с­тью на­ше­го по­ко­ле­ния. Че­ло­век, ко­то­рый не сде­лал ни од­ной фаль­ши­вой но­ты. Ни од­ной. Ни в чем. Он на­пи­сал од­ну ма­лень­кую кни­гу, ли­с­тов де­сять, то есть стра­ниц 300 при­мер­но за всю жизнь. Он бле­с­тя­ще пе­ре­вел и про­ком­мен­ти­ро­вал Сент-Эк­зю­пе­ри. Вот что он сде­лал. И сло­мал­ся. Фи­зи­че­с­ки. Ку­да уш­ли ос­таль­ные? Ку­да? В ад. В жизнь.

 

У ме­ня дей­ст­ви­тель­но бы­ла кли­ни­че­с­кая смерть. Но сил, что­бы жить, не на­до. Про­сто жи­вет­ся, и все, ес­те­ст­вен­но. Есть мы­ло, есть хлеб, бу­ма­га и «пе­ро». Мой­ся ча­ще, ешь таб­лет­ки, бе­ри бу­ма­гу и ри­суй ро­ма­ны. Ни­кто не ме­ша­ет, хри­с­ти­а­ни­зи­ру­юсь.

 

Я жи­ву в сво­ем вре­ме­ни, соб­ст­вен­ном. И мо­гут от­нять жизнь — по­ра уж! — но вре­мя мое ни­ку­да не де­нет­ся, им с ним не спра­вить­ся. И ска­жут: эта стра­на жи­ла в мое вре­мя… Соб­ст­вен­но в по­эти­ку я ни­че­го но­во­го не внес. Мои ху­до­же­ст­ва, как и все­гда, — толь­ко но­вый тип пси­хи­ки, а от­сю­да иной тип зре­ния на пред­ме­ты и ок­руж­но­с­ти. При­ба­вим: иной ритм, иной шаг, эф­фект Фе­ник­са — воз­рож­дать­ся и гиб­нуть из ни­че­го в ни­что…

 

Пе­тер­бург-Пе­т­ро­град ис­то­ри­че­с­ки по­гиб в 1924 го­ду. Он не воз­ро­дит­ся. Его ге­ны раз­ле­те­лись и рас­ст­ре­ля­ны. Бу­дет что-то иное, но­вое, еще страш­нее. Но сей­час этот го­род все рав­но Ле­нин­град. Я с дет­ст­ва жи­ву в Ле­нин­гра­де, я «жи­тель бло­кад­но­го Ле­нин­гра­да», я в Ле­нин­гра­де учил­ся и лю­бил. Я знать не знаю Пе­тер­бур­га, ос­та­вим его ар­хи­вам и кры­сам. Нео-Пе­тер­бург — центр не­о­ком­му­низ­ма, он ус­тав­лен па­мят­ни­ка­ми Ле­ни­ну, как бу­тыл­ка­ми с лы­сы­ми го­ло­вка­ми. Об­ком пе­ре­кра­шен. И с этой сто­ро­ны он ос­та­ет­ся Ле­нин­гра­дом. За­чем лу­ка­вить?.. Я ди­тя Нев­ско­го про­спек­та, но это уже не мой го­род, я не ви­жу ни од­но­го дру­же­люб­но­го ли­ца, а те, кто зна­ком — уже му­тан­ты.

 

Я ни­ког­да не при­мы­кал ни к од­ной пи­са­тель­ской груп­пи­ров­ке. Их все­гда бы­ло мно­го и есть. Я ни­ког­да ни­ку­да не про­би­вал­ся. И ни с од­ним пи­са­те­лем не был в близ­ких дру­же­с­ких от­но­ше­ни­ях. При­яте­ли все­гда бы­ли, дру­зей из чис­ла пи­са­те­лей — ни­ког­да. Мои дру­зья все­гда бы­ли жи­во­пис­цы, то есть лю­ди из об­ла­с­ти, пи­са­тель­ст­ву про­ти­во­по­лож­ной. И я к ним тя­нул­ся, и они ко мне. Ска­жу так: это бы­ла груп­па лю­бив­ших друг дру­га. Ска­жу — кто. Ку­ла­ков, Зве­рев, Вайс­берг и чуть по­зд­нее — Гри­цюк. И — во­ля су­деб — ока­за­лось, что тя­ну­лись мы друг к дру­гу не зря. Сей­час они при­знан­ные ху­дож­ни­ки ми­ро­во­го клас­са, их ра­бо­ты — во всех круп­ных му­зе­ях ми­ра. Да­же здесь о них ста­ли не­мно­го го­во­рить. Но по­го­во­рят и за­мол­чат… Так что ком­па­ния у ме­ня бы­ла впол­не при­лич­ная и очень ра­бо­та­ю­щая.

 

Сей­час ни­ко­го из них нет. Но­вых жи­во­пис­цев та­ко­го клас­са, бе­зус­лов­но, нет ни од­но­го. Об­щать­ся не с кем. К сло­ву. В по­ко­ле­нии 50 — 40 — 30 — 20-лет­них по­яви­лось не­ве­ро­ят­ное ко­ли­че­ст­во де­фек­тив­ных. Тех, кто не зна­ет ни сво­их сил, ни сво­их спо­соб­но­с­тей, ни то­го, что он хо­чет. Вну­т­рен­не не зна­ет. Я го­во­рю о тех, кто во­об­ра­жа­ет се­бя ху­дож­ни­ком, пи­са­те­лем и про­чи­ми. Круг за­мы­ка­ет­ся. С кем об­щать­ся? Кош­ки раз­го­вор­чи­вой не най­дешь сей­час. Со­ба­ку с нор­маль­ной пси­хи­кой оты­с­кать труд­но. Я не мо­гу най­ти се­бе со­ба­ку, что­бы с ней го­во­рить. От­сю­да — так на­зы­ва­е­мое от­шель­ни­че­ст­во. Спа­си­бо, я очень до­во­лен его ре­зуль­та­та­ми. А лю­ди по­до­ждут. Да и не очень они нуж­да­ют­ся в так на­зы­ва­е­мых друж­бах и лю­бо­вях.

 

Кто изу­чал ли­те­ра­ту­ру — пре­крас­но зна­ет, что есть вре­ме­на рас­цве­та. Но они — не яв­ле­ние ис­кус­ст­ва. Яв­ле­ние ис­кус­ст­ва — это толь­ко ге­нии. По­сле смер­ти Пуш­ки­на один Го­голь за­пол­нил це­лых со­рок лет — до До­сто­ев­ско­го. Зна­ме­ни­тых же пи­са­те­лей бы­ло не­смет­ное ко­ли­че­ст­во. Но прой­дет ка­кое-то вре­мя — да­же и До­сто­ев­ский не вы­дер­жит сво­их же бро­ни­ро­ван­ных то­мов. Его бу­дут усе­кать — силь­но. Ос­та­нет­ся «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние», ма­лень­кий ро­ман, ге­ни­аль­ный, един­ст­вен­ный. Все ос­таль­ное уже в на­ча­ле XX ве­ка бы­ло «не­ин­те­рес­но». По­то­му что со­ци­аль­но и конъ­юнк­тур­но. А Го­голь — пи­са­тель, ко­то­рый бу­дет все­гда. Со все­ми сво­и­ми ве­ща­ми.

 

Ли­те­ра­тур­но­го про­цес­са нет. Ли­те­ра­то­ры — не спорт­с­ме­ны и не сол­да­ты, где всё — фи­зи­о­ло­гия и не­множ­ко нер­вы. Ге­ний есть сте­че­ние не­ве­ро­ят­но­го ко­ли­че­ст­ва стран­ных об­сто­я­тельств, но не по­го­ды для тре­ни­ро­вок. И один толь­ко он оп­ре­де­ля­ет ис­кус­ст­во. А по­го­да идет и идет. Как куль­ту­ра. В каж­дом ве­ке по­яв­ля­ет­ся не­ве­ро­ят­ное ко­ли­че­ст­во боль­ших пи­са­те­лей, ко­то­рых сме­ня­ет быв­ший по­ток куль­ту­ры, а их сме­ня­ет но­вый по­ток. А ге­ния все нет. Он — не­из­ве­ст­но от­ку­да, не­объ­яс­ни­мо. Эд­гар По не вхо­дил в ли­те­ра­тур­ный про­цесс Аме­ри­ки, Бод­лер — Фран­ции. Бод­лер не при­знан — про­клят. Но сей­час, ког­да го­во­рит­ся о кон­це XIX ве­ка во Фран­ции, го­во­рят толь­ко о Бод­ле­ре и не­множ­ко Вер­ле­не. Рем­бо был стерт ре­зин­кой Хлеб­ни­ко­ва.

 

Обо всем этом без­на­деж­но го­во­рить лю­дям. По­то­му что ты им не ска­жешь: Пуш­кин — это не про­сто ве­ли­кий рус­ский по­эт, а еще и ка­кое-то осо­бое яв­ле­ние при­ро­ды. Я го­во­рю: в ли­те­ра­ту­ре нет ни­ка­ко­го про­цес­са. Про­цесс есть толь­ко в куль­ту­ре.

 

По­эт и чернь. Че­пу­ха… Про­ти­во­ре­чие это бы­ло сня­то еще со­тво­ре­ни­ем ми­ра. И сни­ма­ли его тем же спо­со­бом, что и те­перь. Фи­зи­че­с­ким. Во всех стра­нах. То под ви­дом ере­ти­ков, то ведьм, то груп­пи­ро­вок. Хо­тя по­эты ни­ког­да ни в ка­кие груп­пи­ров­ки не вхо­ди­ли. Ес­ли в та­кой про­цве­та­ю­щей стра­не, о ко­то­рой меч­та­ет сей­час вся­кий ко­мар Рос­сии, как Аме­ри­ка, по­кон­чи­ли с со­бой — вспо­ми­най­те са­ми — круп­ней­шие пи­са­те­ли XX ве­ка… Чем объ­яс­ни­те это? Ес­ли толь­ко пси­хи­кой — не­мыс­ли­мо. Ес­ли еще как-то мож­но го­во­рить о боль­ной пси­хи­ке Хе­мин­гу­эя, то о Фолк­не­ре — не­воз­мож­но. Смо­т­ри­те. Да­ли спо­кой­но по­дох­нуть То­ма­су Вул­фу, Апол­ли­не­ру не смог­ли со­брать де­нег на гос­пи­таль, Бод­лер не смог ле­чить­ся из-за ни­ще­ты, а Вер­лен умер на го­лой кой­ке, Рем­бо бро­сил ли­те­ра­ту­ру и сбе­жал за­ра­ба­ты­вать день­ги в Аф­ри­ку, — что го­во­рить? Вспо­ми­наю Жар­ри, ве­ли­ко­го дра­ма­тур­га и ос­т­ро­ум­ца на­ча­ла это­го ве­ка… То­же — ни­ще­та и смерть. Спи­с­ки эти в каж­дой стра­не гро­мад­ны. О гро­бах Рос­сии ли те­перь про­дол­жать?

 

Не в стра­не, а вот тут в чем де­ло: нор­маль­ный по­эт, ко­то­рый лю­бил жить и лю­бил, что­бы его лю­би­ли, все­гда был чер­нью. Во все вре­ме­на и во всех стра­нах.

 

Но по­эт — не чернь. По­эт — от­шель­ник. И не от­шель­ник — монстр. Это сло­во бо­лее ор­га­нич­но. Монстр ни­ког­да не впи­шет­ся в тех, кто нор­маль­но хо­дит, нор­маль­но смо­т­рит и нор­маль­но пи­шет.

 

У ме­ня бы­ло три круп­ных са­мо­со­жже­ния, как в сказ­ке. Пер­вый раз — в 18 лет. Сжег чи­с­то­вых сти­хов при­мер­но ку­бо­ме­т­ра три. Нет, кро­ме сти­хов бы­ли ро­ма­ны, днев­ни­ки и т. д. Вто­рое круп­ное бы­ло в 23 го­да, ког­да я на­пи­сал кни­гу по мо­ти­вам «Сло­ва о пол­ку…», то есть в ка­кой-то ме­ре се­бя от­крыл — сжег все, что бы­ло от 18 до 23. На­счет тре­ть­е­го са­мо­со­жже­ния… Круп­но­го не бы­ло. Но ре­гу­ляр­но с тех пор унич­то­жаю, на­вер­ное, треть. Моя оцен­ка мо­е­го тру­да — един­ст­вен­ная при оп­ре­де­ле­нии су­ще­ст­во­вать это­му или нет. Я и ре­шаю.

 

Вспом­ним, что слу­ча­лось с клас­си­ка­ми. Каф­ка, на­при­мер, уми­рая, за­ве­щал Мак­су Бро­ду сжечь все днев­ни­ки и все чер­но­ви­ки его пи­сем. Это очень мно­го, меж­ду про­чим. Кро­ме то­го — не­за­вер­шен­ные гла­вы раз­лич­ных ве­щей. И что? Макс Брод, вы­со­ко от­но­ся­щий­ся к Каф­ке, не сжег это, а из­дал. И из­дан­ное сов­сем не при­бав­ля­ет к лич­но­с­ти Каф­ки ни­че­го. В его кни­гах мы ви­дим лич­ность, пол­ную сил и ду­хов­но­го здо­ро­вья. Днев­ни­ки же мог на­пи­сать са­мый ря­до­вой кан­це­ляр­ский слу­жа­щий. Это про­пис­ные при­ме­ры. Но обы­ва­те­лю, ко­неч­но, нра­вит­ся, ког­да ве­ли­кий пи­са­тель вдруг ока­зы­ва­ет­ся та­ким же хла­мом, как и он сам.

 

Я ду­маю, что не су­ще­ст­ву­ет днев­ни­ков Пуш­ки­на, ко­то­рые ищут. Я ду­маю, что он сжег их. Или Жу­ков­ский, ко­то­рый был ве­ли­чай­ше­го ума че­ло­век и на­сто­я­щий друг. Мы долж­ны бла­го­да­рить его, что это­го нет.

 

По­чи­тай­те днев­ни­ки ве­ли­ко­го Бло­ка. Не на­до бы­ло их пе­ча­тать! Это вя­ло, это три­ви­аль­но, это толь­ко убав­ля­ет от его мо­гу­че­го твор­че­ст­ва.

 

Ска­жу боль­ше. Ли­те­ра­тор не мо­жет на­пи­сать да­же про­стую за­пи­с­ку не­ли­те­ра­тур­но. Че­ст­нее — в огонь.

 

Ес­ли это изу­чать в на­чаль­ной шко­ле, мир не пе­ре­вер­нет­ся. Мир ос­та­нет­ся в со­хран­но­с­ти и от за­ум­ни­ка Ай­ги, и от мо­е­го ро­ма­на «Баш­ня». А вот тре­ть­е­класс­ни­ки воз­не­на­ви­дят всю ту ли­те­ра­ту­ру, ко­то­рую им на­вя­зы­ва­ют — на всю жизнь.

 

 

 


Profile

dunkelbox
konst_krikunov

Latest Month

December 2008
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow